Главная » Книги

Коллинз Уилки - Две судьбы, Страница 7

Коллинз Уилки - Две судьбы


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

ть вам и писать за вас, как другие девушки ожидают нового платья или первого бала. Не находите ли вы странным, что я так откровенно говорю вам то, что у меня на душе? Я не могу поступать иначе. Я говорю, что думаю, моему отцу и нашим бедным соседям - и не могу вдруг изменить мои привычки. Я прямо признаюсь, когда полюблю человека, признаюсь, когда и не полюблю. Я смотрела на вас, когда вы спали, и прочла многое из вашей жизни по лицу как по книге. На вашем лбу и губах есть признаки горя, которые странно видеть на таком молодом лице, как ваше. Боюсь, что стану приставать к вам с расспросами, когда мы познакомимся короче. Позвольте мне сейчас задать вам вопрос как сиделке. Удобно ли лежат ваши подушки? Я вижу, что их надо стряхнуть. Не послать ли мне за Питером, чтобы он приподнял вас? Я, к несчастью, не имею столько сил, чтобы помочь вам в этом отношении. Нет? Вы можете сами приподняться? Подождите. Вот так! Теперь ложитесь и скажите мне, умею ли я установить надлежащее согласие между измятым изголовьем и усталой головой.
   Она так тронула и заинтересовала меня, человека постороннего, что внезапное прекращение звучания ее слабого, нежного голоса почти возбудило во мне чувство боли. Стараясь (довольно неловко) помочь ей поправить изголовье, я случайно дотронулся до ее руки. Она была так холодна и худа, что даже минутное прикосновение испугало меня. Я старался тщетно увидеть ее лицо, теперь, когда оно было так близко от меня. Безжалостная темнота делала его таинственным по-прежнему. Заметила ли она мое любопытство? От ее внимания не ускользало ничего. Следующие слова ее ясно показали мне, что я раскрыт.
   - Вы старались увидеть меня, - сказала она. - Предостерегла вас моя рука, чтобы вы не пробовали опять. Я чувствовала, что, испугались, когда дотронулись до нее.
   Такую быструю проницательность обмануть было нельзя, такое бесстрашное чистосердечие требовало подобной же откровенности с моей стороны. Я признался во всем и попросил ее прощения.
   Она медленно вернулась к стулу в ногах кровати.
   - Если мы хотим быть друзьями, - сказала она, - то нам надо прежде всего понять друг друга. Не питайте романтических представлений о красоте моей, мистер Джермены Я могла похвалиться только одной красотой до моей болезни - цветом лица, и это пропало навсегда. Теперь во мне нет на что смотреть, кроме жалкого отражения моей прежней личности, развалины бывшей женщины. Я говорю это не затем, чтобы огорчать вас, я говорю это затем, чтобы примирить вас с темнотой, как с постоянной преградой для ваших глаз между вами и мной. Постарайтесь извлечь все лучшее, а не худшее из вашего положения здесь. Оно представляет вам новое ощущение для развлечения в вашей болезни. Ваша сиделка - существо безличное, тень между тенями, голос, говорящий с вами, рука, помогающая вам, и больше ничего. Довольно обо мне! - воскликнула она, вставая и переменив тон. - Чем могу я вас развлечь?
   Она подумала немножко.
   - У меня странные вкусы, - продолжала она, - и мне кажется, я могу вас развлечь, если познакомлю с одним из них. Похожи вы на других мужчин, мистер Джермень? Вы тоже терпеть не можете кошек?
   Этот вопрос изумил меня. Однако я мог по совести ответить, что в этом отношении, по крайней мере, я не похож на других мужчин.
   - По моему мнению, - прибавил я, - кошка несправедливо непонятое существо, особенно в Англии. Женщины, по большей части, отдают справедливость ласковому характеру кошек, но мужчины обращаются с ними как с естественными врагами человеческого рода. Мужчины прогоняют кошку от себя, если она осмелится прибежать в комнату, и спускают на нее своих собак, если она покажется на улице, - и потом они же обвиняют бедное животное (любящая натура которых должна же привязаться к чему-нибудь), что оно любит только кухню!
   Выражение этих не популярных чувств, по-видимому, возвысило меня в уважении мисс Денрос.
   - Одному, по крайней мере, мы сочувствуем взаимно, - сказала она. - Я могу развлечь вас. Приготовьтесь к сюрпризу.
   Она плотнее закрыла лицо вуалью и, отворив дверь, позвонила в колокольчик. Явился Питер и выслушал ее приказания.
   - Отодвиньте экран, - сказала мисс Денрос.
   Питер повиновался. Красный огонь камина заструился по полу. Мисс Денрос продолжала отдавать приказания:
   - Отворите дверь в комнату кошек, Питер, и принесите арфу. Не рассчитывайте, что вы будете слушать искусную певицу, мистер Джермень, - продолжала она, когда Питер пошел исполнять странное поручение, данное ему, - или что вы увидите такую арфу, которую привыкли видеть как современный человек. Я могу играть только старые шотландские арии, а моя арфа инструмент старинный (с новыми струнами) - фамильное наследство, находящееся в нашем семействе несколько столетий. Когда увидите мою арфу, вы вспомните об изображениях святой Цецилии и благосклонно отнесетесь к моей игре, если будете помнить в то же время, что я не святая.
   Она придвинула свой стул к огню и засвистела в свисток, который вынула из кармана. Через минуту гибкие, изящные силуэты кошек бесшумно появились в красном свете огня в камине в ответ на призыв их госпожи. Я сосчитал шесть кошек, смиренно усевшихся вокруг стула. Питер принес арфу и запер за собой дверь, когда вышел. Полоса дневного света теперь не проникала в комнату. Мисс Денрос откинула вуаль, отвернувшись лицом от огня.
   - Для вас достаточно света, чтобы видеть кошек, - сказала она, - и для меня света немного. Свет от огня не причиняет мне такой сильной боли, какой я страдаю от дневного света. Мне только не совсем приятно от огня и больше ничего.
   Она дотронулась до струн инструмента - старинной арфы, как она говорила, изображаемой на картинах, представляющих святую Цецилию, или, скорее, как мне показалось, старинной арфы кельтских бардов. Звук сначала показался неприятно пронзительным для моих непривычных ушей. При начальных звуках мелодии - медленной, печальной арии - кошки встали и начали ходить вокруг своей госпожи, ступая в такт. Они шли то одна за другой, то, при перемене мелодии, по двое, и потом опять разделялись по трое и ходили крутом стула в противоположные стороны. Музыка заиграла скорее и кошки зашагали быстрее. Скорее и скорее играла музыка, и быстрее и быстрее при красном свете огня, как живые тени, вертелись кошки вокруг неподвижной черной фигуры на стуле со старинной арфой на коленях. Я никогда не видел даже во сне ничего столь причудливого, дикого и призрачного. Музыка переменилась, и кружившиеся кошки начали прыгать. Одна прикорнула к пьедесталу арфы. Четыре прыгнули вместе и сели на плечи мисс Денрос. Последняя и самая маленькая кошечка уселась на ее голове. Эти шесть кошек сидели на своих местах неподвижно, как статуи. Ничто не шевелилось, кроме исхудалой, белой руки на струнах, ни малейшего звука, кроме музыки, не раздавалось в комнате. Опять мелодия переменилась. В одно мгновение шесть кошек опять очутились на полу, усевшись вокруг стула, как при входе их в комнату, арфа была отложена в сторону, и слабый нежный голос сказал спокойно:
   - Я быстро устаю - надо отложить окончание представления моих кошек до завтра.
   Она встала и подошла к моей постели.
   - Оставляю вас смотреть на солнечный закат из вашего окна, - сказала она. - От наступления темноты до завтрака вы не должны рассчитывать на мои услуги - я отдыхаю в это время. Мне ничего больше не остается, как лежать в постели (спать, если я могу) часов двенадцать и даже более. Продолжительный отдых поддерживает во мне жизнь. Очень удивили вас мои кошки и я? Не колдунья ли я, а они мои домовые духи? Вспомните, как мало развлечений у меня, и вы не станете удивляться, почему я учу этих хорошеньких животных разным штукам и привязываю их к себе, как собак. Сначала дело шло медленно и они давали мне превосходные уроки терпения. Теперь они понимают, чего я от них хочу, и учатся удивительно хорошо. Как вы позабавите вашего друга, когда он вернется с рыбной ловли, рассказом о молодой девице, которая живет в темноте и держит пляшущих кошек! Я буду ожидать, как вы развлечете завтра меня, - я хочу, чтобы вы рассказали мне все о себе и по какой причине вы посетили наши уединенные острова. Может быть, со временем, когда мы познакомимся покороче, вы станете со мной откровеннее и расскажете о причинах горя, которое я прочла на вашем лице, когда вы спали. Во мне осталось достаточно женских чувств, чтобы быть жертвой любопытства, когда я встречаюсь с человеком, интересующим меня. Прощайте до завтра! Желаю вам покойной ночи и приятного пробуждения. Пойдемте, мои домовые духи, пойдемте, мои деточки! Пора нам вернуться в нашу часть дома.
   Она опустила вуаль на лицо и в сопровождении своей кошачьей свиты вышла из комнаты.
   Тотчас после ее ухода явился Питер и отдернул занавеси. Свет заходящего солнца заструился в окно. В эту самую минуту мой спутник вернулся в самом веселом расположении духа рассказать мне о своей рыбной ловле на озере. Контраст между тем, что я видел и слышал несколько минут тому назад, был так удивителен, что я почти сомневался, не фантастическим ли порождением сновидения были фигура под покрывалом и с арфой и пляска кошек. Я даже спросил моего друга, не застал ли он меня спящим, когда вошел в комнату.
   Вечер сменился ночью. Явился Книжный Мастер узнать о моем здоровье. Он говорил и слушал рассеянно, как будто его мысли были поглощены его занятиями, за исключением того, когда я с признательностью заговорил о доброте его дочери ко мне. При ее имени потухшие голубые глаза Мастера засияли, потупленная голова приподнялась, тихий голос стал громче.
   - Не колеблясь, позвольте ей ухаживать за вами, - сказал он. - Все, что интересует и развлекает ее, продолжает ее жизнь. Ее жизнь служит дыханием моей. Она более чем моя дочь - она ангел-хранитель моего дома. Куда бы ни шла, она вносит с собой воздух небесный. Когда вы будете молиться, сэр, помолитесь, чтобы Господь оставил мою дочь подольше на земле.
   Он тяжело вздохнул, голова его опять опустилась на грудь, он оставил меня.
   Время проходило, мне подали ужинать. Молчаливый Питер, прощаясь со мной на ночь, выразился таким образом:
   - Я сплю в смежной комнате. Позвоните, когда я понадоблюсь вам.
   Мой спутник лег на другую кровать в комнате и заснул счастливым сном молодости. В доме стояла мертвая тишина. За окнами тихая песнь ночного ветра, поднимавшегося и стихавшего над озером и равниной, была единственным слышимым звуком. Таким образом, кончился первый день в гостеприимном шетлендском доме.
  

Глава XX. Зеленый флаг

   - Поздравляю вас, мистер Джермень, с вашим умением живописать словами. Ваш рассказ дал мне ясное представление о мистрис Ван-Брандт.
   - Вам нравится портрет, мисс Денрос?
   - Могу я говорить со своей обычной откровенностью?
   - Конечно.
   - Ну, откровенно скажу, мне не нравится ваша мистрис Ван-Брандт.
   Прошло десять дней, и вот уже мисс Денрос приобрела мое доверие!
   Какими способами убедила она меня поверить ей тайные и священные горести моей жизни, которые до сих пор я поверял только своей матери? Я легко могу припомнить, как быстро и тонко ее сочувствие слилось с моим, но не могу проследить временных рамок этого сближения, посредством которого она поняла и победила мою обычную сдержанность. Самое сильное влияние, влияние зрения, ей недоступно. Когда свет проник в комнату, мисс Денрос была закрыта вуалью. Во всякое другое время занавеси были задернуты. Экран стоял перед камином - я мог смутно видеть только очертание ее лица и больше ничего.
   Тайну ее влияния, может быть, следует отчасти приписать простому и сестринскому обращению, с которым она говорила со мною, а отчасти тому неописуемому интересу, который сопровождает ее присутствие в комнате. Отец ее сказал мне, что "она вносит с собой воздух небесный".
   Насколько мне известно, я могу только сказать, что она вносила с собой что-то, так тихо и непонятно овладевавшее моей волей и заставлявшее меня так же бессознательно повиноваться ее желаниям, как если бы я был собакой.
   История любви моей юности, во всех ее подробностях, даже подарок зеленого флага, мистические предсказания бабушки Дермоди, потеря всех следов моей маленькой прежней Мери, спасение мистрис Ван-Брандт из реки, появление ее в беседке, встреча с ней в Эдинбурге и Лондоне, окончательная разлука, оставившая следы горя на моем лице, - все эти события, все эти страдания, поверил я ей так откровенно, как поверял этим страницам. И результатом этого были, когда она сидела возле меня в темной комнате, слова, сказанные с опрометчивой пылкостью женского суждения и сейчас написанные мной: "Мне не нравится ваша мистрис Ван-Брандт!"
   - Почему? - спросил я.
   Она ответила тотчас:
   - Потому что вам никого не следует любить, кроме Мери.
   - Но я лишился Мери тринадцатилетним мальчиком.
   - Имейте терпение - и вы найдете ее опять. Мери терпелива, Мери ждет вас. Когда вы встретитесь с ней, вам стыдно будет вспомнить, что вы любили когда-нибудь мистрис Ван-Брандт. Вы будете смотреть на вашу разлуку с этой женщиной как на самое счастливое событие в вашей жизни. Я, может быть, не доживу, чтобы услышать об этом, но вы доживете и признаетесь, что я была права.
   Ее ни на чем не основанное убеждение в том, что время еще сведет меня с Мери, отчасти раздражало, отчасти забавляло меня.
   - Вы, кажется, согласны с бабушкой Дермоди, - сказал я. - Вы думаете, что наши две судьбы составляют одну. Все равно, сколько бы ни прошло времени и что ни случилось бы за это время, вы думаете, что мой брак с Мери только отложен и больше ничего?
   - Я вполне в этом убеждена.
   - Не знаю почему, но, кроме того, вам неприятна мысль о моем браке с мистрис Ван-Брандт?
   Она знала, что этот взгляд на ее причины был отчасти справедлив, и чисто по-женски заговорила о другом.
   - Зачем вы называете ее мистрис Ван-Брандт? Мистрис Ван-Брандт - тезка предмета вашей любви. Если вы так любите ее, зачем вы не называете ее Мери?
   Мне было стыдно сказать ей настоящую причину - она казалась мне совершенно недостойной человека со здравым смыслом и решительного. Заприметив мою нерешительность, она настояла, чтобы я ответил ей, она принудила меня сделать это унизительное признание.
   - Человек, разлучивший нас, называл ее Мери, - сказал я. - Я ненавижу его такой ревнивой ненавистью, что он сделал мне противным это имя. Оно потеряло для меня всякое очарование, когда произносилось его губами.
   Я ожидал, что она станет смеяться надо мной. Нет! Она вдруг подняла голову, как будто смотрела на меня пристально в темноте.
   - Как, должно быть, вы любите эту женщину! - сказала она. - Видите вы ее теперь во сне?
   - Я никогда не вижу ее теперь во сне.
   - Вы ожидаете увидеть опять ее призрак?
   - Может быть, если придет время, когда ей понадобится помощь и когда у нее не будет другого друга, к которому она могла бы обратиться, кроме меня.
   - А призрак вашей маленькой Мери?
   - Никогда!
   - Но вы прежде видели ее, как предсказывала бабушка Дермоди, во сне?
   - Да, когда был мальчиком.
   - А после не Мери, а мистрис Ван-Брандт стала являться вам во сне - стала являться вам и духом, когда была далека телесно? Бедная старушка Дермоди! Не думала она при жизни, что ее предсказание выполнит другая женщина!
   Вот к какому результату эти расспросы привели ее. Если бы она расспросила подробнее, если бы бессознательно опять не сбила меня с толку следующим вопросом, сорвавшимся с ее губ, она непременно вложила бы в мою душу мысль, смутно зарождавшуюся в ее душе, о возможном тождестве между Мери, первым предметом моей любви, и мистрис Ван-Брандт.
   - Скажите мне, - продолжала она. - Если бы вы теперь встретились с вашей маленькой Мери, какова бы она была? Какой внешне женщиной ожидали бы вы увидеть ее?
   Я не мог удержаться от смеха.
   - Как я могу сказать, - возразил я, - после такого продолжительного времени?
   - Постарайтесь! - сказала она.
   Прикидывая мысленно образ маленькой Мери, пытаясь представить ее взрослой, я искал в моей памяти образ слабого и ласкового ребенка, которого помнил, и набросал портрет слабой и деликатной женщины - решительный контраст с мистрис Ван-Брандт!
   Сложившееся было хрупкое представление в душе мисс Денрос о личности Мери тотчас исчезло, уничтоженное важным заключением, к которому привел контраст. Одинаково не зная развития здоровья, силы и красоты, которому время и обстоятельства подвергли мою Мери детского возраста, мы оба одинаково бессознательно сбили с толку друг друга. Еще раз я лишился возможности узнать правду, а между тем открытие висело на волоске.
   - Я гораздо больше предпочитаю ваше описание Мери, - сказала мисс Денрос, - вашему описанию мистрис Ван-Брандт. Мери соответствует моему представлению о том, какой должна быть привлекательная женщина. Как вы могли сожалеть о потере этой другой особы (я терпеть не могу румяных женщин!), я понять не могу. Не могу вам выразить, как я интересуюсь Мери. Я желаю побольше узнать о ней. Где этот хорошенький подарок, который бедняжка вышивала для вас так прилежно? Покажите мне зеленый флаг!
   Она, очевидно, предполагала, что я ношу при себе зеленый флаг. Я несколько сконфузился, отвечая ей:
   - К сожалению, не могу исполнить вашего желания. Зеленый флаг спрятан где-то в моем Пертширском доме.
   - Он не с вами? - воскликнула она. - Вы оставляете где попало вещь, которую она подарила вам на память? О, мистер Джермень, вы действительно забыли Мери! Женщина, на вашем месте, рассталась бы скорее со своей жизнью, чем с единственным воспоминанием о том времени, когда она любила в первый раз.
   Она говорила с такой необыкновенной серьезностью, с таким волнением, должен я вам сказать, что чрезвычайно удивила меня.
   - Милая мисс Декрос, - возразил я, - флаг не потерян.
   - Надеюсь! - быстро отозвалась она. - Если вы потеряете зеленый флаг, вы лишитесь последней вещицы, напоминающей вам о Мери, - и более того, если мое мнение справедливо.
   - Какое же ваше мнение?
   - Вы будете смеяться надо мной, если я скажу вам. Я боюсь, что первое впечатление, которое на меня произвело ваше лицо, ошибочно. Я боюсь, что вы человек жестокий.
   - Право, вы несправедливы ко мне. Умоляю вас отвечать мне с вашей обычной откровенностью. Чего лишусь я, лишившись последней вещицы, напоминающей мне Мери?
   - Вы лишитесь единственной надежды, которая осталась во мне для вас, - ответила она серьезно, - надежды на вашу встречу и брак с Мери в будущем. У меня была бессонница прошлую ночь, и я думала о трогательной истории вашей любви на берегах светлого английского озера. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что зеленому флагу бедного ребенка предназначено иметь свое невинное влияние на вашу будущую жизнь. Счастье ожидает вас в этом искреннем подарке на память. Я не могу ни объяснить, ни оправдать этого мнения. Это, должно быть, одна из моих странностей. Такая, как обучение кошек представлять под музыку моей арфы. Но будь я вашим старым другом, а не другом нескольких дней, я не оставила бы вас в покое. Я просила бы, умоляла, настаивала, как только может настаивать женщина, пока не добилась бы, чтоб подарок Мери был таким же неразлучным вашим спутником, как портрет вашей матери в медальоне на вашей часовой цепочке. Пока с вами флаг, с вами и влияние Мери. Любовь Мери все связывает вас дорогими прежними узами - и вы с Мери после долгих лет разлуки встретитесь опять!
   Мечта сама по себе была мила и поэтична. Серьезность, с которой она была выражена, должна была иметь влияние на человека даже более жестокого по природе, чем был я. Я сознаюсь, что мисс Денрос заставила меня стыдиться, чтобы не сказать больше, что я пренебрегал зеленым флагом.
   - Я отыщу его, как только вернусь домой, - сказал я, - и позабочусь, чтобы он старательно сохранялся.
   - Мне мало этого, - возразила она, - если вы не можете носить флаг на себе, я хочу, чтобы вы возили его с собой, куда бы ни поехали. Когда с парохода из Леруика привезли сюда вашу поклажу, вы особенно тревожились о целости дорожной письменной шкатулки - вот этой шкатулки, которая стоит на столе. Есть в ней что-нибудь ценное?
   - Деньги и другие вещи, которые я еще более ценю, письма моей матери и некоторые фамильные драгоценности, которых мне было бы жаль лишиться. Притом сама шкатулка дорога для меня, как моя постоянная, многолетняя спутница.
   Мисс Денрос встала и подошла к стулу, на котором я сидел.
   - Пусть флаг Мери будет вашим постоянным спутником, - сказала она. - Вы с излишней признательностью говорили об услугах, которые я оказывала вам как сиделка. Вознаградите меня свыше моих заслуг. Примите в соображение, мистер Джермень, суеверные фантазии одинокой мечтательной женщины. Обещайте мне, что зеленый флаг займет место между сокровищами в вашей шкатулке!
   Бесполезно говорить, что я принял в соображение и дал обещание, - дал, серьезно вознамерившись сдержать его. В первый раз после нашего знакомства она протянула свою бедную, исхудалую руку мне и пожала мою руку. Необдуманно, под впечатлением признательности, я поднес ее руку к моим губам, прежде чем выпустил ее. Мисс Денрос вздрогнула, задрожала и вдруг молча вышла из комнаты.
  

Глава XXI. Она становится между нами

   Какое волнение я необдуманно возбудил в мисс Денрос? Оскорбил я или огорчил ее? Или невольно заставил ее понять какое-нибудь глубоко таившееся чувство, которого она до сих пор не хотела сознавать?
   Я проанализировал все прежние дни моего пребывания в этом доме, допросил мои чувства и впечатления, на случай, не могут ли они помочь мне разрешить тайну ее внезапного ухода из комнаты.
   Какое впечатление произвела она на меня?
   Сказать по правде, она просто заняла место в моей душе, за отсутствием всякого другого лица и всякого другого предмета. За десять дней она добилась моего сочувствия, которого другие женщины не добились бы за несколько лет.
   Я вспомнил, к моему стыду, что моя мать редко занимала мои мысли. Даже образ мистрис Ван-Брандт - кроме тех минут, когда разговор шел о ней, - стал бледным образом в моем воображении! Все мои Леруикские друзья, начиная с сэра Джемса, приехали навещать меня - и я тайно и неблагодарно радовался, когда их отъезд давал возможность моей сиделке вернуться ко мне. Через два дня пароход уходил в обратный путь. Рука еще сильно болела у меня при движении, но представляющая более серьезную опасность открывшаяся рана уже не беспокоила ни меня, ни окружающих. Я достаточно поправился, чтобы доехать да Леруика, если бы отдохнул на ферме на половике дороги между Лондоном и домом Денроса. Зная это, я до последней минуты оставил вопрос о возвращении нерешенным. Друзьям моим я назвал причиной нерешительности сомнение, достаточно ли вернулись мои силы. Причина, в которой я признавался самому себе, было нежелание оставить мисс Денрос.
   В чем состояла тайна ее влияния на меня? Какое волнение, какую страсть возбудила она во мне? Не любовь ли?
   Нет, не любовь. Мисс Денрос не занимала того места в моем сердце, которое когда-то занимала Мери, а впоследствии мистрис Ван-Брандт. Как мог я (в обычном значении слова) влюбиться в женщину, лица которой не видел никогда, красота которой увяла и никогда не расцветет, загубленная жизнь которой висела на волоске, который мог оборваться случайно в одно мгновение? Чувства имеют свой оттенок во всякой любви между обоими полами, а они не имели такого оттенка в моих чувствах к мисс Денрос. Какое же это было чувство? Я могу только однозначно ответить на этот вопрос. Это чувство лежало во мне так глубоко, что я не мог изведать его.
   Какое впечатление произвел я на нее? Какую чувствительную струну неумышленно затронул я, когда мои губы коснулись ее руки?
   Признаюсь, я не захотел продолжать исследований, за которые добровольно принялся. Я подумал о ее расстроенном здоровье, о ее печальном существовании в темноте и уединении, о богатых сокровищах ее сердца и ума, пропадавших в ее загубленной жизни, - и сказал себе: "Пусть ее тайна останется священной! Пусть я никогда ни словом, ни делом не вызову волнения, которое обнаруживает это! Пусть ее сердце будет окутано для меня темнотой, как покрывало закрывает ее лицо!"
   В таком расположении духа я ждал ее возвращения.
   Я не сомневался, что опять увижу ее, раньше или позже, в этот день. Почта на юг уходила на следующий день, и почтальон приходил за письмами так рано, что их можно было писать только с вечера. Из-за болезни моей руки мисс Денрос привыкла писать за меня, под мою диктовку. Она знала, что я должен написать письмо к матушке, и я по обыкновению рассчитывал на ее помощь. Ее возвращение ко мне, при подобных обстоятельствах, было просто вопросом времени. Всякая обязанность, принятая ею на себя, была, по ее мнению, обязанность непременная, как ни была бы ничтожна.
   Часы проходили, день подошел к концу, а она все не являлась.
   Я вышел из комнаты, чтобы насладиться последними солнечными лучами заходящего солнца, в сад, разведенный около дома, предварительно сказав Питеру, где меня найти, если мисс Денрос понадобится видеть меня. По моим более южным понятиям, сад был местом диким, но он простирался довольно далеко по берегу острова, представляя несколько приятных видов на озеро и равнину. Медленно прогуливаясь, я мысленно сочинял письмо, которое будет писать мисс Денрос.
   К моему великому удивлению, я никак не мог сосредоточить свои мысли на этом письме. Как я ни старался, мои мысли постоянно отступали от письма к матушке и сосредоточивались - на мисс Денрос? Нет. На вопросе, возвращаться мне или не возвращаться в Пертшир на казенном пароходе? Нет. По какому-то причудливому повороту чувств, которое мне невозможно было объяснить, вся моя душа теперь была поглощена единственным человеком, который до сих пор так странно был от нее далек, - мистрис Ван-Брандт!
   Мои воспоминания возвращались, несмотря на все усилия моей воли, к последнему свиданию с ней. Я опять видел ее, я опять ее слышал. Я снова испытывал восторг от последнего поцелуя, я опять чувствовал горе, раздиравшее мое сердце, когда расстался с ней и очутился один на улице. Слезы, которых я стыдился, хотя никто не мог их видеть, заполнили мои глаза, когда я думал о месяцах, прошедших с тех пор, когда мы последний раз смотрели друг на друга, и обо всем, что она могла и должна была выстрадать в то время. Сотни миль разделяли нас, а между тем она была так близко ко мне, как будто гуляла в саду возле меня!
   С этим странным душевным состоянием гармонировало странное состояние моего тела. Какая-то таинственная дрожь пробегала по мне с головы до ног. Я шел, сам не зная, куда иду, я осматривался вокруг, не понимая предметов, на которых останавливались мои глаза. Мой руки были холодны, а я этого не чувствовал. Голова моя горела, в висках стучало, а между тем я не ощущал никакой боли. Мне казалось, что я окружен какой-то наэлектризованной атмосферой, изменявшей все обыкновенные условия ощущения. Я поднял глаза на светлое, спокойное небо и спрашивал себя, не наступает ли гроза. Я остановился, застегнул сюртук и спрашивал себя, не простудился ли я и не будет ли у меня лихорадки. Солнце скрылось за горизонт, серые сумерки задрожали над темной водой озера. Я вернулся домой, и живое воспоминание о мистрис Ван-Брандт вернулось вместе со мной.
   Огонь в камине моей комнаты догорел в мое отсутствие. Одна из занавесок была несколько отдернута, так чтобы проникали в комнату лучи потухающего дневного света. На том рубеже, где свет пересекался темнотой, наполнявшей всю остальную часть комнаты, сидела мисс Денрос с отдернутой вуалью и с письменной шкатулкой на коленях, ожидая моего возвращения.
   Я поспешил извиниться. Я уверил ее, что не забыл сказать слуге, где найти меня. Она кротко остановила меня.
   - Питер не виноват, - ответила она, - я сказала ему, что не надо торопить вас вернуться в дом. Приятна была ваша прогулка?
   Она говорила очень спокойно. Слабый, грустный голос был слабее и грустнее обыкновенного. Она наклонила голову над письменной шкатулкой, вместо того чтобы, по обыкновению, повернуть ее ко мне, когда мы разговаривали. Я все еще чувствовал таинственную дрожь, которая охватила меня в саду. Придвинув стул ближе к камину, я помешал золу и постарался согреться. Мы сидели в комнате на некотором расстоянии друг от друга. Я только мог видеть ее сбоку, когда она сидела у окна в тени занавески, все еще задернутой.
   - Мне кажется, я слишком долго был в саду, - сказал я. - Я озяб от холодного вечернего воздуха.
   - Хотите еще дров в камин? - спросила она. - Могу я принести вам что-нибудь согреться?
   - Нет, благодарю. Мне здесь очень хорошо. Я вижу, что вы по доброте своей уже готовы писать за меня.
   - Да, - сказала она, - когда вам удобно. Когда вы будете готовы, будет готово и мое перо.
   Сдержанность в словах, установившаяся между нами после последнего разговора, кажется, ощущалась так же тягостно мисс Денрос, как и мной. Мы, без сомнения, хотели нарушить ее с той и другой стороны, если бы только знали как. Во всяком случае, нас займет это письмо. Я сделал еще усилие, чтобы возвратить свои мысли к этому предмету - и опять усилие было напрасно. Хотя я знал, что хочу сказать матушке, однако мысли мои оказались парализованы, когда я попытался сделать это. Я сидел дрожа у камина, а она сидела в ожидании с письменной шкатулкой на коленях.
  

Глава XXII. Она опять требует меня

   Минуты проходили, молчание между нами продолжалось. Мисс Денрос сделала попытку расшевелить меня.
   - Решили вернуться в Шотландию с вашими леруикскими друзьями? - спросила она.
   - Нелегко, - ответил я, - решиться оставить моих здешних друзей.
   Голова ее опустилась ниже на грудь, голос стал еще тише, когда она ответила мне:
   - Подумайте о вашей матери. Ваша первейшая обязанность относится к ней. Ваше продолжительное отсутствие является для нее тяжелым испытанием - ваша мать страдает.
   - Страдает? - повторил я. - Ее письмо ничего не говорит...
   - Вы забываете, что позволили мне прочитать ее письмо, - перебила мисс Денрос. - Я чувствую пусть недоговоренное, но явное беспокойство в каждой ее строчке. Вы знаете так же хорошо, как и я, что для ее беспокойства есть причина. Осчастливьте ее еще больше, сказав ей, что не грустите о мистрис Ван-Брандт. Могу я это написать от вашего имени и этими словами?
   Я почувствовал странное нежелание позволить ей написать в этих выражениях о мистрис Ван-Брандт. Несчастная история любви моего зрелого возраста прежде никогда не была для нас запрещенной темой. Почему мне показалось, что теперь эта тема запрещенная? Почему я избегал дать ей прямой ответ?
   - У нас впереди много времени, - сказал я. - Я хочу говорить с вами о вас.
   Она приподняла руку в темноте, окружавшей ее, как бы протестуя против вопроса, к которому я вернулся, однако я настойчиво возвращался к нему.
   - Если я должен ехать, - продолжал я, - я могу осмелиться сказать вам на прощание то, чего еще не говорил. Я не могу и не хочу верить, что вы неизлечимо больны. Я получил, как уже говорил вам, профессию врача. Я хорошо знаком с некоторыми знаменитейшими врачами в Эдинбурге и Лондоне. Позвольте мне описать вашу болезнь (насколько я понимаю ее) людям, привыкшим лечить болезни самого сложного нервного свойства, и позвольте мне в письме сообщить вам о результате.
   Я ждал ее ответа. Ни словом, ни знаком не поощряла она меня вступить с ней в переписку. Я осмелился намекнуть на другую причину, которая могла бы заставить ее получить от меня письмо.
   - Во всяком случае, я считаю необходимым написать вам, - продолжал я. - Вы вполне убеждены, что мне и маленькой Мери предназначено встретиться опять. Если ваши ожидания сбудутся, вы, конечно, надеетесь, что я сообщу вам об этом?
   Опять я ждал. Она заговорила, но не в ответ на мой вопрос, а только чтобы переменить тему разговора.
   - Время проходит, - вот все, что сказала она, - мы еще не начали письма к вашей матушке.
   Было бы жестоко настаивать на своем дольше. Ее голос говорил мне, что она страдает. Слабый проблеск света сквозь раздвинутые занавеси быстро исчезал. Действительно, было пора писать письмо. Я мог найти другой удобный случай поговорить с ней, прежде чем уеду.
   - Я готов, - ответил я, - начнем.
   Первую фразу было легко продиктовать моему терпеливому секретарю. Я сообщал матушке, что вывихнутая рука почти вылечена и что ничто не мешает мне оставить Шетлендские острова, когда начальник над маяками будет готов вернуться. Вот все, что необходимо было сказать о моем здоровье. Открытие моей раны по очевидным причинам было скрыто от матушки. Мисс Денрос молча написала первые строки письма и ждала следующих слов.
   Дальше я сообщал, какого числа вернется пароход, и упомянул, когда матушка может ожидать меня, если позволит погода. Эти слова мисс Денрос также написала - и опять ждала продолжения. Я начал соображать, что мне сказать еще. К удивлению моему и испугу, я не мог сосредоточить свои мысли на этом. Они разбрелись самым странным образом от моего письма к мистрис Ван-Брандт. Мне было стыдно за себя, я сердился на себя - я решил писать что-нибудь, только бы непременно закончить письмо. Нет! Как я ни старался, все усилия моей воли не привели ни к чему. Слова мистрис Ван-Брандт при нашем последнем свидании звучали в моих ушах - мои собственные слова не приходили мне на ум!
   Мисс Денрос положила перо и медленно повернула голову, чтобы взглянуть на меня.
   - Наверное, вы хотите еще что-нибудь прибавить к вашему письму? - сказала она.
   - Непременно, - ответил я. - Я не знаю, что такое со мной. Сегодня вечером я как будто не в силах диктовать.
   - Не могу ли я помочь вам? - спросила она.
   Я с радостью принял предложение.
   - Есть много такого, - сказал я, - о чем матушка была бы рада услышать, если бы я не был так глуп, чтобы подумать об этом. Я уверен, что могу положиться на ваше сочувствие, - вы подумаете об этом за меня.
   Этот опрометчивый ответ предоставил мисс Денрос удобный случай вернуться к мистрис Ван-Брандт. Она воспользовалась этим случаем с настойчивой решимостью женщины, которая поставила цель и решилась достигнуть ее во что бы то ни стало.
   - Вы еще не сказали вашей матушке, начала она, - что ваше увлечение мистрис Ван-Брандт закончилось. Хотите сказать это вашими собственными словами или мне написать это за вас, подражая вашему стилю и языку как сумею?
   В том расположении духа, в котором я находился в ту минуту, ее настойчивость победила меня. Я лениво подумал про себя:
   "Если я скажу "нет", она опять вернется к этому вопросу и успокоится (после всего, чем я обязан ее доброте), лишь заставив меня сказать "да".
   Прежде чем я успел ответить ей, она оправдала мои Ожидания. Она вернулась к этому вопросу и заставила меня сказать "да".
   - Что значит ваше молчание? - спросила она. - Вы просите меня помочь вам - и отказываетесь принять мое первое предложение?
   - Возьмите ваше перо, - возразил я. - Пусть будет по вашему желанию.
   - Вы мне продиктуете?
   - Постараюсь.
   Я постарался и на этот раз преуспел, между тем как образ мистрис Ван-Брандт живо представлялся моим мыслям. Я придумал первые слова фразы, сообщающей моей матери, что мое "увлечение" кончилось.
   "Вы будете рады слышать, - начал я, - что время и перемена произвели свое действие".
   Мисс Денрос написала эти слова и остановилась, ожидая следующей фразы. Свет исчезал и исчезал, комната становилась темнее и темнее. Я продолжал:
   "Надеюсь, что я не стану более возбуждать ваше беспокойство, милая матушка, относительно мистрис Ван-Брандт".
   В глубокой тишине я мог слышать даже скрип пера моего секретаря, быстро бегавшего по бумаге, когда оно писало эти слова.
   - Написали вы? - спросил я, когда скрип пера прекратился.
   - Написала, - ответила она своим обычным спокойным тоном.
   Я опять продолжал диктовать письмо:
   "Дни теперь проходят, а я редко или даже никогда не думаю о ней, надеюсь, что я, наконец, покорился потере мистрис Ван-Брандт".
   Когда дошел до конца фразы, я услышал, что мисс Денрос слабо вскрикнула. Тотчас посмотрев на нее, я успел увидеть, что ее рука опустилась на спинку кресла. Первым моим побуждением, разумеется, было вскочить и подбежать к ней. Только что я встал, как вдруг какой-то неописуемый страх парализовал меня. Прислонившись к камину, я стоял, чувствуя себя неспособным сделать ни шага. Я мог только сделать усилие, чтобы заговорить.
   - Вы больны? - спросил я.
   Она смогла ответить мне, она говорила шепотом, не поднимая головы.
   - Я испугалась, - сказала она.
   - Что вас испугало?
   Я почувствовал как она задрожала в темноте. Вместо того, чтобы ответить мне, она прошептала про себя:
   - Что я ему скажу?
   - Скажите мне, что вас испугало, - повторил я. - Вы знаете, что можете решиться сказать мне правду.
   Она собралась с своими ослабевающими силами, она ответила мне такими странными словами:
   - Что-то стало между мной и письмом, которое я писала для вас.
   - Что такое?
   - Не могу сказать вам.
   - Смогли увидеть?
   - Нет.
   - Смогли почувствовать?
   - Да!
   - Какое испытали ощущение?
   - Точно холодный воздух встал между мной и письмом.
   - Было отворено окно?
   - Окно крепко заперто.
   - А дверь?
   - Дверь также заперта - насколько я могу видеть. Удостоверьтесь в этом сами. Где вы? Что вы делаете?
   Я смотрел в окно. Когда она произнесла последние слова, я почувствовал перемену в этой части комнаты.
   Между раздвинувшимися занавесами засиял новый свет - не тусклые, серые сумерки позднего вечера, а чистая и звездная лучезарность, бледный неземной свет. Пока я смотрел на него, звездная лучезарность заколыхалась, как будто ее зашевелил порыв воздуха. Когда опять все успокоилось, передо мной засияла неземным светом женская фигура. Постепенно она становилась все яснее. Я узнал эту благородную фигуру, я узнал эту грустную, нежную улыбку. Во второй раз я оказался в присутствии призрака мистрис Ван-Брандт.
   Она была одета не так, как я видел ее в последний раз, а в платье, которое было на ней в тот достопамятный вечер, когда мы встретились на мосту, - в платье, в котором я увидел ее в первый раз у водопада в Шотландии. Звездный свет сиял вокруг нее как венец. Она смотрела на меня грустными и умоляющими глазами, как в то время, когда я видел ее призрак в беседке. Она подняла руку, не маня меня к себе, но словно делая мне знак остаться там, где я стоял.
   Я ждал - чувствуя ужас, но не страх. Сердце мое все принадлежало ей, когда я смотрел на нее.
   Она двигалась, скользя от окна к стулу, на котором сидела мисс Денрос, медленно обойдя вокруг него, пока остановилась у спинки. При свете бледного сияния, окружавшего призрачное явление и двигавшегося вместе с ним, я мог видеть темную фигуру живой женщины, сидевшей неподвижно на стуле. Письменная шкатулка стояла на ее коленях, письмо и перо лежали на шкатулке, руки висели по бокам, голова под вуалью была теперь наклонена вперед. Она имела такой вид, как будто превратилась в камень в то время, когда хотела встать со своего места.
   Прошла минута - и я увидел, как призрачное явление наклонилось над живой женщиной. Оно подняло письменную шкатулку с ее колен. Оно положило письменную шкатулку на ее плечо. Белые пальцы взяли перо и написали на неоконченном письме. Оно положило письменную шкатулку обратно на колени живой женщины. Все еще стоя за стулом, оно обернулось ко мне. Оно посмотрело на меня опять. Теперь оно манило меня - манило прибли

Другие авторы
  • Тихомиров Павел Васильевич
  • Гей Л.
  • Яхонтов Александр Николаевич
  • Цебрикова Мария Константиновна
  • Черский Леонид Федорович
  • Персий
  • Языков Д. Д.
  • Горбунов-Посадов Иван Иванович
  • Пругавин Александр Степанович
  • Огнев Николай
  • Другие произведения
  • Одоевский Владимир Федорович - Лекции господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук о кухонном искусстве
  • Аксакова Вера Сергеевна - Дневник. 1855 год
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Взгляд на нынешнее состояние русской словесности
  • Короленко Владимир Галактионович - Памяти Белинского
  • Скабичевский Александр Михайлович - Г. Щедрин как современный гениальный писатель
  • Федоров Николай Федорович - Об объединении искусств
  • Омулевский Иннокентий Васильевич - Стихотворения
  • Щепкин Михаил Семёнович - С. Т. Аксаков. Нечто об игре г-на Щепкина
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Тридцать три урода
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Пролетарские поэты
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 481 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа