Главная » Книги

Йенсен Йоханнес Вильгельм - Христофор Колумб, Страница 4

Йенсен Йоханнес Вильгельм - Христофор Колумб


1 2 3 4 5 6 7

ть для потомства эти обноски? В сущности, ведь это реликвия! А вернувшись к сапогам, позволительно спросить: не забавно ли, что весь морской путь адмирал проделал в башмаках, а на берег съезжает в морских сапогах! (Это все вольнодумец Диего болтает.) Адмирал слышит смех и веселый говор внизу на палубе, а сам глубоко серьезен. Не слишком ли серьезен в столь радостный день, когда все кругом поют и улыбаются?
   Если бы кто наблюдал за адмиралом рано утром, когда восходившее солнце постепенно озаряло очертания острова, то заметил бы тень на его лице; чем ярче выступал ландшафт, тем мрачнее становился о н. И после того он остался серьезным.
   Но вот он выпрямляется, выпячивает грудь и кивком подзывает своих ближайших подчиненных. Оказывается, что раньше, нежели высадиться, нужно дать острову имя. Пусть он называется Сан-Сальвадор [20].
   Высоко стоит адмирал на мостике, под голубым небом, и смотрит на землю, моргая отяжелевшими от бессонницы, распухшими веками; он видит, как дыбятся у берега буруны и, подобно белым призракам, выскакивающим из моря, держатся с секунду стоймя и вновь рушатся вниз; издали - немая сцена, хорошо знакомая морякам: духи моря всегда, всегда стремятся к земле. Кругом гудит орган моря, как гудел в течение стольких недель плавания, да и в течение большей части жизни Колумба; это основной ее тон, частица его души; ветер берет глухие аккорды на струнах такелажа; и эти аккорды часть души Колумба; звуки гудят, свистят, поют в нем и вокруг него; голубой день дышит такой силой; у бугшприта рождаются из света и пены разноцветные духи и вновь исчезают, рассыпаясь радужными брызгами; за кормой плывет по небу утреннее солнце, а впереди сияет день.
   Он стоит; над ним веют вымпела и флаги; корабли салютуют друг другу; жерла пушек изрыгают пламя, море и ветер заглушают короткий звук выстрелов; пороховой дым плывет в воздухе; летящие птицы испуганно шарахаются в сторону и взлетают повыше, а с палубы подымаются ввысь звуки хора, - весь корабль поет. Он стоит и смотрит на новую землю, грудь его расширяется, он видит перед собой новую жизнь; та старая, бессильная, позади; лишь теперь начнется его настоящее плавание!
   Но оно было окончено. Много уже перенес он; однако пришли годы еще более тяжелые, чем оставшиеся позади маленькие победы и огромные разочарования - письмена, глубоко врезавшиеся в скрижали истории.
   Тень, лежавшая на его лице в то утро, уступала место светлой надежде и вновь затмевала ее, пока надежда не была стерта окончательно, и лицо его не стало маской, ничего не говорящей формой, которую смерть дает взаймы человеку.
   Его ждали впереди труд, заботы и разные невзгоды, как всякого человека; подвиг же его, как орудия века, был окончен. Силой своего духа он двинул свой век вперед, заставил своих современников обогнать самих себя, но теперь они кинутся за ним, по его следу, и обгоняв его, благо путь открыт.
   Там, позади, в оставленной им Европе, люди, тесня друг друга, жались к морским берегам; теперь они начнут сталкивать друг друга в море и перебрасываться через море, - перевозчик показал путь. Тяга вдаль, сидевшая в крови древних предков Колумба, завела их далеко, на юг; теперь он открыл своим потомкам путь на другую сторону земного шара.
   Завоевание земель и покорение народов должны были взять на себя другие; эту тему история разработала без помощи Колумба. Сам он лишь еще короткое время преследовал временные цели смертных, но с той минуты, как он увидел огонек в ночной тьме, окутывавшей новую землю, и перебросил мост через Атлантический океан, самая сущность его вышла из-под власти времени, стала достоянием вечности.
  
  
  

КЕЦАЛЬКОАТЛЬ

  
   Огонек, замеченный Колумбом с моря, был факелом - горящею ветвью, которую нес над своей головой человек, направлявшийся из одной пальмовой хижины в другую.
   Покидая свой кров в столь позднюю пору, да еще в одиночку, необходимо иметь с собой огонь; не для того, чтобы освещать себе путь,-тропинка и без того хорошо известна,-но кто же осмелится ходить ночью один без огня?
   Человек совсем голый; он сроду не знал одежды; воздух даже сейчас в ночную пору обдает теплом его члены, подобно водам лагуны; он не холоднее того воздуха, что окружает человека в самой хижине, согретой жаркими телами женщин и детей. Подобно своим предкам, человек этот никогда не носил никакой одежды; зато он весь размалеван; тело его разрисовано с помощью угля и сажи грубыми узорами; в носу кольцо из раковины, а на шее роскошное ожерелье из зубов кашалота. Волосы лежат по плечам, но над бровями подрезаны бахромою с помощью двух острых камней и украшены перьями; в свободной руке у него копье с острием, закаленным на огне, а у пояса болтается бамбуковая трость, отточенная в виде ножа.
   Свет от поднятой кверху горящей ветви падает ему в глаза, черные и странно выпуклые, словно кривые зеркала; они, наверное, видят в действительности меньше, чем показывает им необузданная фантазия. Но и все, что происходит кругом, все без исключения доходит до его сознания; его испуганный взор подмечает трепет каждого листка в лесу в пределах освещенного круга перед ним; по мере продвижения вперед, в поле его зрения попадают все новые деревья -впереди, в то время как позади смыкается тьма. Попугаи бесшумно кувыркаются на ветвях и стрелой падают вниз, чтобы снова в один момент очутиться на соседнем дереве; выпучив глаза на свет, они боком переступают по веткам, вовсе не думая улетать; надо же сперва посмотреть!.. Человек видит застигнутую врасплох светом ящерицу-игуану с бесчисленными чешуйками, с гребнем вдоль спины, кривыми лапками, расширенными ноздрями и испуганными глазками; но всего чаще он видит то, чего нет. Смутное предчувствие всяких ужасов рождает призраки, которые выступают из мрака и окружают человека при первом звуке, причины которого ему не сразу ясны. Глаза его готовы выскочить из орбит, он судорожно сжимает горящую ветвь, выше подымает ее над головой и размахивает ею на устрашение дремлющим на пальмах, в бамбуковых зарослях и в предательской чаще духам лесным, в защиту от густого ночного тумана, заволакивающего кусты, - ведь ночной туман, держащий в своих лапах кусты, грозен и опасен, пока свет не обессилит его.
   Выйдя по лесу на открытое место, человек становится еще осторожнее, преображаясь соответственно разнообразию окружающего мира; теперь перед ним лишь воздух, наполненный мраком, поглощающим свет; постепенно проступают впереди травы и камни, свободно витающий ветерок доносит вести издалека. До слуха человека долетает протяжный грохот, медленно нарастающий и заканчивающийся как бы взрывом, потрясающим берега; это прибой бьется о рифы, окружающие остров; волны набегают с правильными промежутками. Все это хорошо знакомо ему; он чутьем узнает каждое место на острове; чует море, и крупные ноздри его раздуваются, втягивая живительный запах кораллового ила и всего, что в нем копошится; его нос как бы вбирает в себя всю лагуну целиком; все, что он обоняет, как бы откладывается в его душе, он составляет одно целое со всем островом, и все же полон страха, который преодолевает, только благодаря находящемуся в его руках огню.
   Через несколько минут человек достигает новой заросли кустов и в глубине ее находит хижину, похожую на его собственную: там сидит его приятель, точь- в-точь похожий на него самого, сидит на корточках и приветствует гостя дружелюбным хрюканьем. У гостя нет другого дела к хозяину, кроме желания поболтать; он подсаживается к приятелю, и они беседуют между собою, не торопясь, перекидываются отрывочными замечаниями - о чем? О рыбной ловле, о лагуне, которою оба восхищаются с глубокомысленным видом, о чьем-то хорошем челне, о несчастном случае с их общим другом, который напоролся ногой на щепку и теперь умирает от такой безделицы... небось, тут не обошлось без колдовства! Не видать ли чужих челнов? Какие новости с других островов?
   В глубине хижины смутно виднеется кучка спящих вповалку женщин и детей. Время от времени некоторые из них просыпаются и снова укладываются с величайшей осторожностью - как бы не помешать мужчинам! Перед входом в хижину в полумраке рыщет несколько собак; это странные собаки: они не лают, но охотно виляют хвостами и очень любопытны; выразительно поводят ушами, но не подают голоса; у них редкая шерсть, и они очень жирны, - их здесь откармливают на убой вместо свиней. Собаки внимательно следят за мужчинами, когда те принимаются за еду; едят они поджаренных крабов, вскрывая их панцири каменным ножом, и закусывают горстью маиса, зерна которого напоминают желтые зубы.
   Жирными внутренностями краба мажут по губам идола, стоящего под кровлей из пальмовых листьев, усмехаясь на костер ярко-коралловым ртом. Первый голод утоляется хлебом из кассавы [21], отзывающимся женским потом; от всего, что съедается, отдается частица в жертву огню, причем губы шепчут молитву;
   несколько больших глотков из калабассы [22] - и трапеза окончена. После этого мужчины усердно отрыгают, чтобы изгнать духов, забравшихся в утробу вместе с едой! Разговор естественно переходит на воспоминания о пирах, и голоса благоговейно понижаются: на таком-то острове столько-то солнечных кругов тому назад на пиру было много человечины, вкусной, жирной человечины, ням- ням!.. А теперь курнуть на сон грядущий. На огонь кладутся листья лучшей в мире травы, и, склонившись над костром, мужчины вдыхают пахучий дым носом и ртом, кашляют и стонут от наслаждения; слезы выступают на глазах, изо рта течет слюна, но они счастливы и одурманивают себя дымом до тех пор, пока им не начинает казаться, что в клубах дыма витает над их головами само божество, всемогущий умопомрачающий дух, друг и прибежище всех земных страдальцев, имя которому табак! Наконец, голова у них идет кругом, в крови разливается блаженное ощущение, их клонит ко сну, и они засыпают, растянувшись на том самом месте, где сидели, - гость тоже располагается здесь, как у себя дома.
   Удостоверившись, что мужчины крепко уснули, к огню неслышно крадутся женщины, дети и немые собаки-делить объедки. Они ничуть не брезгливы, с жаром перешептываются и наслаждаются своей ночной закуской; иногда вдруг перестают жевать и с куском во рту прислушиваются - спят ли те двое, и затем поджаривают себе на огне новые куски. Женщины шепчутся, шлепая губами и щуря свиные глазки, едва сдерживая игривую веселость, даром что у многих из них еще не зажили раны или кровоподтеки от уколов бамбуковых ножей мужчин. Под конец женщины отыскивают несколько листьев дивной травы и, смахнув со лба пряди волос, косятся на мужчин: смертная казнь грозит им за ослушание, но они все же бросают листья на огонь, вдыхают ядовитый дурман и блаженно стонут. Запищавшему в мешке за спиной матери младенцу мать затыкает рот соском, перебросив через плечо свою отвислую грудь. Дети ссорятся из-за объедков, мальчишки тычут девочек маленькими бамбуковыми ножами, но все это молча, беззвучно, чтобы не разбудить богов. Скоро вся хижина громко храпит.
   Но когда все погружается в сон, к огню подползает еще одна тень, дряхлое, слепо моргающее существо, старше всех в хижине; оно шарит в золе и по полу, поедает угли, мелкие обгорелые кости и все, что попадается жирного; потом сидит у огня, греясь возле тлеющих углей, которых не видит; оно почесывает свою сухую гусиную кожу бамбуковой щепкой и тупо, рептилиеподобно думает о том, сколько томительных долгих времен провела она в темноте с тех пор, как наслаждалась благосклонностью терзавшего ее мужчины! Между прочими объедками ей попадаются обугленные остатки табаку; о! она-то знает, что делать с этим добром, ей не надо дыму в нос, нет, поскорее сунуть гостинец в рот! И она жадно сует под язык золу с табаком, квакает от удовольствия и с чудесной травой во рту укладывается, наконец, на покой.
   Фимиам, чудившийся Колумбу, был дымом табачного костра дикарей!
   Мужчины лают во сне и судорожно дергаются; им снятся тяжелые сны, но они и не подозревают, что завтра им суждено пережить наяву нечто такое, что страшнее самых ужасных снов. Чего только они не насмотрятся!..
   Этот голый дикарь с горящей ветвью в руках, окруженный ужасами ночи и вооруженный только своей головней, дает наглядное представление о дикаре, открытом Колумбом, о его положении в природе и его происхождении.
   Этот дикарь испытывал теперь такой же страх перед ночною тьмой, какой питали его отдаленные предки перед огнем. Но огонь был дан им в руки как сильнейшее в природе орудие борьбы; с его помощью они подчинили себе зверей и самую тьму и обрели защиту от холода. Не все, впрочем, использовали огонь одинаково; в этом отношении человечество разделилось, и глубокая грань легла между теми, кто с помощью огня вступил в борьбу с зимой, и теми, кто отступил перед ней, пятился все дальше и дальше на юг, по мере того как на севере условия становились более суровыми. Ледниковый период положил эту грань. Все человечество пришло из теплых до той поры лесов севера, из "Потерянной страны" [23]; человек по имени Пламень первый укротил огонь и принес его с вершины вулкана в долину на конце пылающей ветви - точь-в-точь как этот дикарь нес сегодня свой ночной факел на острове Гуанахани [24]. Да, так далеко зашла часть человечества в своем отступлении на юг вместе с теплом и лесом!
   Но благодаря своему непрестанному вращению все в одних и тех же примитивных условиях, эта часть человечества так и осталась на уровне первобытных дикарей, осталась теми же Лесовиками, какими они были в то время, когда получили от Пламеня огонь, копье и каменный нож; впоследствии к этим орудиям прибавился лук. Они все еще носились с первобытными символами, передававшимися из рода в род в течение бессчетного ряда лет и почти не изменившимися; главным образом с символами страха, порожденного смутным воспоминанием о грозном владыке, - не то это был властелин огня Г у н у н г А п и, не то пресловутый Сам - олицетворение их собственной жестокости. Воспоминания об этом кровожадном разрушителе, уничтожившем многих и оставившем по себе прочную память, были источником культа ужаса с его кровавыми обрядами; запуганные люди готовы были на всякие жертвы, лишь бы смягчить свое жестокое божество. Божество это они пытались воплотить в камне или в дереве, и трудно было представить себе более безобразное воплощение!.. Многовековой опыт научил дикарей трепетать перед грубыми силами природы, видимыми или невидимыми; но мало-помалу все они слились в одном образе, в образе того, кого они называли Сами чей дух продолжал жить вечно, то появляясь, то исчезая. Заболит ли у человека под ложечкой - это Сам виноват; упадет ему под ноги в лесу ветка - и это его проделка; ушибет ли кто большой палец ноги о камень - это о н подсунул этот камень под ноги! О н же посылает людям страшные сны, словом, все мелкие беды и неприятности будничной жизни. А когда разгневается, то ревет бурею, грохочет громом и сверкает молниями, и обрушивается на людей страшными бедами. Он жесток, кровожаден, ликует при виде горы трупов, а люди ничтожны, и у них есть лишь одно средство умилостивить божество - жертва, но нет полной уверенности в том, что она будет принята!
   Получая от него милостивое соизволение на жизнь, они жили и старались выместить все, что терпели от него, на животных, на всем том, что подвертывалось под руку: вши кусали их - они перекусывали зубами вшей, отправляли в рот все съедобное, и главным удовольствием их оставалась по- прежнему охота; духовные радости исчерпывались музыкой (они с наслаждением били в барабан) и религиозными обрядами. Последние совершались, в силу древнего глубоко укоренившегося обычая, в пещерах, где таковые были; в глубине пещеры легче было поддаться жути и вызывать эхо, пользоваться световыми эффектами, вызывать тень С а м о г о; да и барабан, пение и пляска производили там особенно сильное сверхъестественное впечатление, прямо зачаровывали, так что можно было до некоторой степени вообразить самих себя теми страшными силами, которые правят вселенной. А ко всему этому присовокуплялось, как тягчайший грех и вместе с тем как некое таинство искупления - людоедство!..
   И вот, после многовекового перерыва Лесовику предстояло встретиться со своим братом Ледовиком, с тою частью человечества, которая не ушла, но осталась на севере, то есть с потомками Младыша [25]. Узнают ли они друг друга? Какова будет встреча?..
   Таково было положение дел в тот день, когда Колумб высадился на Гуанахани.
   Но это не было первой встречей. Несколько веков тому назад на этих берегах уже побывал человек, оставивший глубокие следы в жизни населения и сам оставшийся жить в легенде о "белом боге". Ему еще продолжали поклоняться под именем Кецалькоатля; о нем здесь и пойдет речь.
   Появился он один и очень скромно, приплыв в одноместном челне из выдолбленного древесного ствола; появился без всякой пышности в одежде, прикрытый звериными шкурами, но его внешность, характер и способности возбуждали по мере своего проявления всеобщее изумление и завоевали ему то место, которое впоследствии он занял в народной памяти, как "белый бог".
   Он был белый и ничуть не походил на обыкновенного человека, каким его представляли себе туземцы по собственному темнокожему подобию; он был бледнолицый и бледнокожий, что вначале даже пугало с непривычки; и глаза у него были светлые, как небо; да и нос не приплюснутый, с широко открытыми ноздрями, каким полагается быть человеческому носу, а узкий, торчком, похожий на клюв с опущенными книзу ноздрями. Но замечательнее всего были его волосы - светлые, как солнечное сияние; издали положительно казалось, что он носит на плечах солнечные лучи. "Солнце! Солнце!"-закричали они, увидев его впервые, и пали ниц перед ним. Единственной помехой к немедленному дружественному сближению его с туземцами была их боязнь к нему приблизиться. Борода у него тоже была светлая, длинная и густая; не два-три волоска, как у всех простых смертных, которые обычно выщипывали и эти жалкие волосенки, но целый лес, спускавшийся с лица на грудь. Цвет бороды скорее был белый, чем желтый, - человек был уже не молод. Голова же на солнце казалась покрытой золотою пылью, которую находили туземцы в речном песке; золото и стали считать священным потому, что оно напоминало его солнечную голову. Роста он был высокого, силы же его никто не знал, потому что никому и в голову не приходило померяться с ним. Сам он, как показало время, никому не желал зла, и в этом, как во всем прочем, был не похож на других. Лишь когда он решил остаться среди них и стал обнаруживать свои сверхъестественные способности не на пагубу, а, наоборот, на благо всех окружающих, поняли они его и стали оказывать ему величайший почет и уважение, какие подобают воплощению самого солнца, спустившемуся на землю дышать и жить с детьми праха.
   На вопросы, откуда он и кто, он указывал на восток и на север, как раз на место восхода солнца - как все и ожидали заранее. Но когда кто-нибудь, собравшись с духом, допытывался, как его имя, он отвечал с улыбкой, которая могла означать и то, что им не следует знать этого, и то, что он говорит им правду, отвечая: Гость. Позднее, когда он уже покинул страну, стало понятным, что он хотел этим сказать. Встретившие его детьми успели состариться за время его пребывания на острове, сам же он нисколько не постарел, и было совершенно невозможно предположить, что он может умереть. Его называли Кецалькоатль, что означало: "птица и змея"; был в этом имени и намек на ветер и на молнию, которыми он, по общему мнению, повелевал. Он умел вызывать огонь и был вообще более сведущ в этом искусстве, нежели думали многие, но никогда не злоупотреблял своею властью. Для него воздвигли храм и трон, украсили его голову великолепными зелеными перьями - целым воздушным сооружением самой роскошной зеленой окраски, достойной божества.
   Человек, которому оказывали все эти почести, был не кто иной, как Северный гость [26], который обогатился здесь еще одним новым переживанием - воссел на божественный престол и возложил на свои рыжие кудри венец из птичьих перьев; украшение было не из тяжелых, а пересудов ему нечего было бояться в такой отдаленной стороне, поэтому он и не подумал отказываться, когда туземцы приступили к нему с просьбами возложить на себя венец. Зато он отказался от кровавых жертв, которые ему собирались принести, и не принимал вообще никаких даров, кроме цветов и плодов, что повело к установлению жертвоприношений, дотоле неведомых в стране, и резко разграничило религиозные представления на старые и новые. Но об этом после.
   Сначала надо рассказать, каким образом Северный гость добрался сюда. Самый путь был долог, но ни с какими особенными приключениями не сопряжен; надо было только иметь в запасе время, да быть страстным мореплавателем,
   как Северный гость. И было это как раз в те времена, когда он, пережив всех своих близких, тщетно искал их в дальних краях, искал тот блаженный остров умерших, где надеялся встретиться с ними. Сам он ведь не мог умереть, пока не догорит свеча, данная ему его матерью Гро. Но он так и не нашел блаженного острова. Поискав его на юге, о чем рассказано в книге о Северном госте, он направился на запад, где солнце садится, как бы давая этим намек, что там именно и надо искать царство умерших. Он не надеялся в своем утлом челне переплыть огромный океан, омывающий Европу; но, как опытный моряк берегового плавания, он хорошо знал, как далеко можно заехать, если, не жалея времени, плыть, держась линии берегов или вверх по течению рек; он таким образом объездил ведь все известные страны Европы и проник в глубь еще никому не ведомых до него; этим путем решил он добраться и до края блаженных.
   Сначала он направился на север вдоль берегов Норвегии: кормился он, по своему обычаю, в пути рыбной ловлей и, по обыкновению, не спешил; иногда на целые годы задерживался в местах, где ему нравилось, а иногда, когда его влекло вперед, продолжал свой путь безостановочно и проходил подряд большие расстояния, никогда, однако, не теряя из виду далекую цель своего путешествия. С норвежских берегов он в ясную погоду различал далеко в море, в западном направлении, Шотландские острова, и однажды летом, в тихую погоду отважился сделать переход до них. От тех островов он доплыл до Фэрских [27], следуя за летящими туда птицами, а затем добрался и до Исландии; это были смелые переходы; море в этих краях было черное и сердитое, подолгу не видно было берегов; но еды всегда оказывалось вдоволь для терпеливого рыболова - в глубоких водах водилась широкоротая треска - и не чувствовалось одиночества: большие стада китов ныряли в волнах, и тысячные стаи морских птиц оживляли шхеры. Старик ужинал птичьими яйцами у костра на каком-нибудь необитаемом острове, среди океана, засыпал на мягкой траве, приветствовал утреннюю зарю одинокой песней и, весело потирая руки, вновь усаживался в свой челн, чтобы вновь отдаться на волю зыблющих его волн.
   Из Исландии Гость добрался до Гренландии - почти случайно, претерпев по пути много бед и лишений. Буря и течение унесли его далеко в открытое море и, наконец, прибили к холодному берегу, когда он уже лежал на дне своего челна без чувств от голода и жажды. В открытом море рыба не ловилась, и на его несчастье долго не выпадало дождя, который доставлял ему во время пути питьевую воду, - он черпал ее прямо со дна своего челна. Море бушевало, и мрак не рассеивался; ледяные горы громоздились вокруг утлого челнока, носившего человека над бездной океана, но он был почти все время в полузабытьи и пришел в себя лишь на берегу Гренландии. Там он принялся охотиться на моржей, облекся в шкуру белого медведя, блуждал среди бесконечных фьордов и нагорных пустынь, провел здесь целые века, забираясь все дальше на север; ютился, ради тепла в снежных берлогах, так как надо было всячески беречь топливо - выбрасываемые морем древесные стволы и обломки. Подбирая их, он строил догадки о той стране на западе, откуда они приплыли, а затем и сам переправился туда, на берега самых северных островов, по другую сторону холодного моря.
   Оттуда он поплыл дальше, на юг, вдоль изрезанных фьордами берегов, и целые века добирался до мест с более мягким климатом, откуда его повлекло дальше, пока он не достиг теплых островов. Тут старик распрямил спину и зажил на приволье, питаясь рыбой и наслаждаясь одиночеством среди дивной природы; он отведал летучих рыб, которые сами прыгали к нему в челн, и нашел их очень вкусными; наконец, здесь он встретился с людьми и не бежал от их общества.
   Случилось это на материке, на берегу большого залива, перед которым в океане тянулась цепь островов; с берега он поднялся на возвышенность, заселенную многочисленным народом; города и селения его раскинулись у подножия огнедышащей горы Попокатепетль, служившей и символом их родоначальника - подателя огня и их исконного врага. Гость остался с ними; наткнувшись в своих поисках страны умерших на страну простых смертных, он был тронут их простодушным невежеством и остался, чтобы улучшить условия их жизни. И сам попал в ряды богов - без особых заслуг со своей стороны, только защищая людей, при их же помощи, от засилия их богов, которые во всяком случае были хуже, чем он.
   Первым долгом он освободил туземцев от рабской зависимости от вулкана. Они ведь еще недалеко ушли от своих первобытных предков, живших вокруг Гунунга Апи в потерянном раю; они знали употребление огня, но не умели сами добывать его и должны были заимствовать искру у горы или у молнии или запасаться горящими головнями во время лесного пожара, если их костер потухал. Северный гость научил их чудесному искусству добывать огонь по освященному веками обычаю Ледовиков, т.е. трением. Искусство само по себе было невелико для того, кто его знал, но для бедного невежественного народа оно было откровением свыше.
   Принимая во внимание такую отсталость туземцев, не приходится особенно дивиться тому, что они заподозрили пришельца в родстве с самим небом и вообразили, что он сын солнца, а, может быть, и само солнце, когда он впервые на их глазах проделал чудо добывания огня из двух кусочков дерева.
   Это ослабило жестокую власть огня, близ которого они жили и свирепость которого лежала в основе их представления о богах - молниеносце Тескатлипоке и кровавом боге войны Вицлипуцли, принимавших в жертву человечьи сердца. Кецалькоатль выражал неудовольствие, когда при нем упоминали эти имена, и совершенно отказался от жертв, подобных тем, что приносились им; таким образом, возникла своего рода борьба между богами, свидетелем которой был весь народ, от души желавший победы Кецалькоатлю; но исход борьбы отодвинулся на долгие времена, после того как Кецалькоатль уехал.
   Кроме добывания огня, Северный гость научил туземцев земледелию. В этих местах произрастал очень полезный злак - маис, но туземцы еще не умели возделывать его и собирали зерна с дикорастущих колосьев, что требовало очень много времени: несколько горстей зерен приходилось собирать целыми днями. Северный гость научил их сеять маис: он делал в земле ямку, похожую на рот, и совал туда зерно, кормил землю и предлагал зрителям посмотреть, чем она отплатит за это. Время ожидания длилось без конца, большинство успело даже позабыть обо всем, но, когда из земли показались ростки (Северный гость наделал ведь множество таких ямок), некоторые уразумели в чем тут дело, и маленькие маисовые поля в окрестностях селений стали радовать глаз Северного гостя, который теперь мог быть уверен в том, что туземцы усвоили себе умение давать ради того, чтобы получать. Бедные дикари, обладавшие, в сущности, добрым сердцем, за эту простую услугу с его стороны отплатили ему безграничной благодарностью и поклонением и подняли его трон еще на одну ступень выше.
   Понемногу количество ступеней все увеличивалось, и Кецалькоатль поднимался все выше. Он научил туземцев обтесывать из кремня разные орудия, и благодарность их превысила всякую меру. Плотничье искусство его внушало им суеверное благоговение. Обучил он их и основным правилам обработки металлов. В стране не было животных, которых можно было бы приручить; зато он приучил туземцев держать в доме птиц - просто ради удовольствия, которое они доставляют. Благодарные почитатели так уверовали в неограниченную мудрость Кецалькоатля, что и все свои позднейшие изобретения и нововведения, как, например, строительное искусство, порядок управления общиной, календарь, устройство каналов и прочее, приписывали белому богу. Оказывалось даже, что лучшим своим играм дети выучились именно от него. И не только местное население, но и другие племена, жившие в глубине материка и на побережье, сохранили предание об учителе и благодетеле, который преподал им первые уроки улучшения быта, а потом уехал обратно к себе на солнце или на утреннюю звезду. Так глубоко снизу вверх взирали они на самого обыкновенного человека.
   Пока Кецалькоатль оставался у них, они готовы были для него на все: они приносили ему в изобилии цветы и плоды, ткали для него изумительные плащи из перышек колибри, ковали солнечные диски из чистого золота для отображения его лика и украшения его храма; словом, оказывали ему всевозможные почести, за исключением кровавых жертвоприношений, которые были ему противны. Совсем отменить их еще нельзя было: бог войны Вицлипуцли требовал себе еды и получал ее, а Кецалькоатль никогда не интересовался войною и человеческими жертвоприношениями; наоборот, всегда отворачивался или затыкал уши, когда при нем упоминали об этом.
   Но взамен кровавых человеческих жертв они приводили к нему женщин, самых отборных красавиц-девушек, которых все равно бы закололи, чтобы отдать кровожадному богу их горячие, свежевынутые, еще трепещущие сердца, а жрецы Вицли-пуцли съели бы их молодое, нежное, сладкое мясо.
   Кецалькоатль принимал девушек, приказывал отвести им помещение и ухаживать за ними, как за его собственностью... Им не предстояло умереть, о, нет, совсем напротив, они должны были изведать все радости жизни! Он любовался этими прекрасными смуглыми бутонами, с глазами как тропическая ночь, озаренная мерцанием огненных мух; их тела были слаще меда, грешно было бы их отвергнуть, такой несправедливости не заслуживает ни одна женщина. Но они совсем не обнаруживали особой радости по поводу того, что им даровали жизнь и отдали их самому солнцу; их нельзя было заставить поднять глаза на дедушку; они словно дрогли от холода под теплом его лучей.
   Когда он находил, что они созрели, то дарил их молодым людям их возраста, и просто диво, как они начинали сиять! Ни дать ни взять маленькие солнца!
   Не мудрено, что вся молодежь стала посылать Кецалькоатлю воздушные поцелуи, как прежде было в обычае посылать солнцу; а после того как он покинул страну, молодые люди и молодые девушки стали посылать воздушные поцелуи на все четыре стороны, - пусть летят к нему.
   Сам старик жил своими воспоминаниями, которые обрекали его на вечное одиночество. Но под конец он почувствовал себя слишком одиноким: ведь чем дольше жил он среди этих кротких набожных людей, тем на большее количество ступеней возносили они его трон, все увеличивая и увеличивая расстояние между ним и собою, и вот он очутился один на самой вершине пирамиды.
   Настало время, когда Северный гость затосковал по родине. Те, кого он лелеял в своем сердце и носил с собой по всему свету, умерли, и не скоро, видно, ему удастся разыскать страну, куда они ушли. А там, дома, в долинах севера, жил народ землеробов, родоначальником которых был он сам, и ему крепко захотелось снова погулять под родными рябинами, встречая на тропинках молодых суровых парней, почтительно приветствующих старого чужеземца и так похожих на ту, что когда-то, много веков тому назад была ему столь дорога...
   Весь Теночтитлан был поражен, когда Кецалькоатль объявил, что ему надо уехать, и с глубокой скорбью провожали его почитатели до самого берега моря. Но они понимали, что он стосковался по своим светлым чертогам на востоке, по ту сторону океана. Вдобавок он обещал им вернуться снова.
   Да, Кецалькоатль внушил им, что если не он сам, то другие из его рода придут к ним; пусть они не сомневаются в этом, даже если им придется ждать очень долго.
   С этими словами Кецалькоатль сел в свой старый испытанный челн, чересчур бедный для бога, - но тем более удивительно, что он переплыл на нем океаны,
   - простился со своими священнослужителями и с народом и окунул весло в волны. Народ глядел ему вслед, умиляясь тем, как осторожно он рассекал воду. "Ах, и к воде он милостив!" - думали они, и слезы застилали им глаза, которым никогда уже не суждено было больше лицезреть Кецалькоатля.
   А Северный гость снова прошел на своем челне весь тот длинный путь, каким явился в Теночтитлан, только уже в обратном направлении. Жрецы его воздвигли ему каменные памятники, на которых изображен был он сам, со своим орлиным носом и бородою, с перьями на голове и окруженный всеми атрибутами подателя света.
   Время шло, и он стал мифом. Почитание свирепого Вицлипуцли снова заслонило светлую память Кецалькоатля, но в сменявшихся поколениях все росла и крепла вера в возвращение белого бога.
  
  
  

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ

  
   Таково было положение, когда Колумб открывал путь из Европы на Запад, где он предполагал найти Индию и где оказалась (он так этого и не узнал никогда!) совсем новая часть света, отделенная от Индии Великим океаном.
   Целое столетие понадобилось на то, чтобы только разобраться в местонахождении огромного материка, который назвали Америкой, и несколько столетий на то, чтобы проникнуть в глубь этой новой части света, протянувшейся через все климатические пояса от одного полюса до другого. Острова, открытые Колумбом, стали называться Вест-Индией, а туземцы - индейцами в вечное напоминание о заблуждении, лежавшем в основе открытия Колумба. По следам его потянулась целая вереница исследователей, с большими шансами на удачу, чем были у него, а за ними по пятам - авантюристы и завоеватели конкистадоры [28]. Европу словно прорвало, расширение владений европейцев в Новом Свете шло быстро, скачками.
   Но для туземцев это нашествие с востока имело сперва одно только значение: они видели в этом второе пришествие белого бога.
   Какая, однако, разница между первым пришествием Кецалькоатля и нынешним вторым! Насколько он сам и его племя изменчивых успели измениться за те века, что протекли со времени последней встречи.
   Да и туземцы были уже не прежними дикарями; во многих отношениях они шагнули вперед, - по-разному в различных областях; но в общем они жили все еще как на заре времен, поклоняясь тем же стихийным силам в образе грозного Попокатепетля, олицетворявшего и огонь и рок. О их быте сохранились подробные сведения в исторических источниках, описывающих их встречу с белыми - главным образом, с точки зрения последних; описана и история гибели американских туземцев, как народности. Но более верный взгляд на эту встречу двух совершенно разных культур, хотя и произошедших от одного общего корня, можно усвоить себе, рассматривая события с точки зрения туземцев, на какой они стояли д о встречи.
   Центр американской туземной культуры, с которой столкнулись и которую разрушили конкистадоры, находился в Мексике, древнем государстве ацтеков, находившемся почти посередине внутренней части материка, между двумя его половинами. Мир, открытый Колумбом, лежал вне материка, на островах, расположенных в океане у входа в Мексиканский залив, так далеко от столицы ацтеков Теночтитлана, что весть о прибытии Колумба достигла туда значительно позднее; зато древняя вера в Кецалькоатля давно распространилась оттуда до самых отдаленных островов, и потому Колумб был встречен как белый бог, уже при высадке его на Гуанахани; до Теночтитлана же эта великая весть дошла лишь вместе со слухами о приближении Кортеса [29]. Описание обеих встреч, как ни были различны между собою эти два мужа, следует рассматривать под одним углом зрения.
   Вулкан Попокатепетль как раз действовал в те годы, когда европейцы появились в Новом Свете, также как и Тенерифа в покинутом ими Старом; казалось, что обеим сторонам посылались грозные и роковые предзнаменования.
   В Теночтитлане царила большая тревога: владыка Попокатепетль зевал, изрыгая пламя, и жутко было по ночам наблюдать над горою подымавшийся к звездам столб дыма и блуждающее зарево, то появлявшееся на зубчатых стенах пуэбло [30], то исчезавшее. Что такое случилось с дымокуром Попокатепетлем, который, сколько могли припомнить жрецы и другие здравомыслящие люди, всегда мирно покуривал в небо, за что и получил свое имя? Теперь он извергал днем черные клубы дыма, сверкал молниями и окутывался чадом, а по ночам пускал пузыри огненной лавы, так что даже сидевшие по своим углам жители Теночтитлана видели блики зарева у себя на дверях и на потолке и не могли уснуть. Попокатепетль словно давал представление: выпускал из своей круглой пасти чудовищные кольца дыма, и они затем медленно укладывались на его вершине - по ночам словно освещенные изнутри. Вулкан как будто венчал себя огненными венцами, которые держались у него на макушке, в то время как вокруг чела его обвивались змеями молнии. Или это он гневался на звезды? Какие огненные планы роились в его голове? Люди попроще подумывали, что Попокатепетль попросту поссорился со своею супругою Ицтаккикуатль - соседнею горою с белоснежной головой, оттого и бушевал, рычал и весь сотрясался, рождая громовые раскаты; обыватели стараются всегда и всему подыскать объяснения из узкого круга собственного опыта. Вдобавок, глядя на жрецов, люди не могли не заметить, что те бледны и потрясены, а нововведения в религиозных обрядах показали всем, что дела обстоят совсем неблагополучно.
   Вначале жрецы усердно применяли старинное испытанное средство примирения с разгневанным божеством: раскуривали с горой трубку мира! Простая и неоспоримая логика диктовала священнодействие, граничившее с правовым актом: люди на земле курили вместе с божеством, и до тех пор, пока они на земле курили умеренно, должен был курить умеренно и великий дух в небесах; это был почти уговор, соглашение, и гора до самого последнего времени не нарушала его. Жрецы в полном составе, с первосвященником во главе, подымались на верхние террасы своих храмов и курили на виду у Попокатепетля; чем больше было народу, тем скорее можно было напомнить горе о договоре; они пускали дым кверху и махали каменными трубками: дескать, гляди, здесь дым мирный, здесь помнят свои обязательства! Но все было тщетно. И вот, когда и трубка мира не помогла, все поняли, что мир нарушен. И тогда не оставалось ничего другого, как прибегнуть к кровавым жертвоприношениям. Попокатепетль пылал красным огнем, и сотни алтарей у его подножия в Теночтитлане пылали красными огнями.
   Сама природа была храмом ацтеков, а боги были символами их поклонения этой природе; все представления первобытного человека, как и ребенка, проистекают из священного уподобления. Мексиканец жил как бы на вершине гигантского храма, воздвигнутого самою природой - на плоскогорье, высоко над равниной; подножие этого храма упиралось в тропики, а террасы его, подымаясь ввысь, проходили постепенно все пояса растительности; над плоскогорьем, в разреженном воздухе, стихии кондора на родине алоэ и кактусов, высились многочисленные и мощные вулканы, горы на горе или сами боги, обитающие на высотах по представлению наивно мудрого дикаря, сливавшегося с могучей природой, поклонявшегося ей; так рождались в его уме образы, облекавшиеся в божественную форму; так создавался храм ацтеков.
   Он представлял собой высокое сооружение без внутренних покоев, состоявшее из террас и площадок со ступенями, обнесенное стеной; прежде по этим ступеням поднимался весь народ, теперь одни жрецы. На платформе самой верхней пирамиды возвышались две башни, в которых находились изображения богов. Перед башнями пылали неугасимым огнем два алтаря; на всех террасах тоже были воздвигнуты алтари, и в общем более шестисот огней пылало денно и нощно над глиняными кровлями пуэбло в долине Теночтитлана, а между двумя главными алтарями стоял жертвенный камень. Весь храм в постройке своей являлся подражанием природе - строению плоскогорья; религиозные обряды совершались под открытым небом у всех на виду, как бы на самой горе, во всяком случае на ее подобии, и это подобие самого Попокатепетля Великого, хотя и сооруженное людьми, само по себе обладало могуществом, как всякое подобие божества.
   И раз волновался Попокатепетль, волнение передавалось всему городу. Дурные предзнаменования предшествовали пробуждению горы: за несколько лет перед тем большое соленое озеро Теночтитлана без всяких видимых причин вышло из берегов, - не было ни бури, ни землетрясения, - и смыло большую часть пуэбло; наблюдалось появление комет, сгорела одна из башен главного храма от самовоспламенения, - во всем был виден перст божества! И наконец, совсем недавно, на востоке показалось небесное знамение, подобное огненной пирамиде, увенчанной звездами: несомненно с востока надвигались важные события или же близился конец мира. Необходимо было умилостивить богов и, если возможно, изменить их настроение соответствующими дарами.
   До семидесяти тысяч жертв из военнопленных и прочих обреченных, которых сажали в клетки и откармливали для этой цели, было принесено в жертву богам; жертвенные процессии растягивались на целую версту в длину и медленно-медленно подвигались к храмам по мере того, как передние ряды его пожирались - десятками в день и тысячами за год; людей не жалели. Нож из обсидиана - вулканического стекла, добытого на склоне Попокатепетля и составлявшего часть его плоти, работал без отдыха; жрецы, в красных одеяниях или завернутые в кожу, содранную с свежезаколотых жертв, изнемогали и едва могли двигаться от облеплявшей их сверху донизу запекшейся крови, но на следующий день боги снова давали им силу двигать руками и совершать то немногое, что им полагалось в то время, как их помощники укладывали жертвы спиной на выпуклый жертвенный камень, отчего живот у них выпячивался, - жрецам оставалось только всадить в жертву нож, вырезать еще трепещущее сердце, показать его божеству и кинуть в жертвенный сосуд. Тело жертвы сбрасывалось по ступеням на нижнюю площадку, где происходило свежевание убойны, поджаривание ее на храмовых кострах и пожирание во славу божества - своего рода таинство причащения. Многие так усердствовали в этом служении божеству, что ходили словно в кровавом угаре и едва не валились с ног от приступов рвоты - миниатюрных извержений, наподобие вулканических! В жертву приносились даже дети...
   Кровавый ужас! Творились дела и еще более отвратительные, о чем сохранилось достаточно печатных сообщений; но все это выходит гораздо безобразнее в рассказах посторонних людей; те же, кто это проделывал, были движимы наивной верой, и в сущности было даже нечто прекрасное в их безграничной преданности высшим силам, для выражения которой они ни перед чем не останавливались; природа была так необъятна и непонятна, а люди так простодушны. Прекрасно было преклонение дикаря перед огнедышащей горой и солнцем, этими великими чудесами природы, на которые цивилизованный человек глазеет равнодушно: природа еще владела его сердцем, а не была вне его. Правда, и зверь еще был силен в нем, но разве в современном цивилизованном человеке зверь окончательно умер?..
   Несмотря, однако, на все старания и жертвы, дурные предзнаменования не ослабевали, и в действительности оправдались в еще большей мере, чем ожидалось.
   И вот, на фоне всех этих зловещих явлений в природе и напряженной тревоги самих ацтеков, в них все больше укреплялась вера во второе пришествие Кецалькоатля.
   К древним священным преданиям, передаваемым из рода в род и поддерживаемым жрецами Кецалькоатля, его храмами и изображениями, к преданиям великим, но далеким, понемногу присоединились новые, неизвестно откуда бравшиеся слухи. Они носились в воздухе, рождались словно сами собою, от дыхания уст людей, как это бывает среди примитивных народов, - расстояния велики, а память коротка! И слухи все росли и крепли: Кецалькоатля уже видели воочию!
   Говорили, что он уже на берегу, где-то на дальних островах, и прибытие его на материк только вопрос времени. Да, да, пусть прибудет! Чем скорее, тем лучше! Вицлипуцли жесток; даже тот, что усерднее всех пекся о жертвоприношениях ему, сам Монтесума, верховный жрец и полководец, не мог не вздыхать, не тяготиться прожорливостью божества; пусть же скорее приходит более кроткий бог!
   Прошло десятка два лет, пока вести о появлении белого человека (Колумба) достигла Теночтитлана, наподобие того, как свет звезды достигает иногда земли, когда самой звезды уже не существует больше. Колумб успел умереть к тому времени, когда Кецалькоатль, наконец, догнал слухи о себе, распространявшиеся с островов на материк, и явился к ацтекам уже не в образе мореплавателя Колумба, а в образе завоевателя Эрнана Кортеса.
   Волнение, вызванное появлением Колумба, скоро улеглось, как круги на воде от брошенного в нее камня; он не сумел отличиться, как другие после него, да и те, с кем он вошел в сношения, не представляли серьезного интереса. Туземцы, встреченные им на коралловых островах, среди береговых рифов в океане, были только бедные пожиратели крабов, неимущие, слабые, неспособные даже на проявление большого восторга; и все же встреча вышла величественная; настолько-то они все-таки были приобщены к цивилизации, чтобы понять, кто явился к ним в тот день, когда с моря прокатился гром и среди бела дня сверкнула молния, а три крылатых чудесных существа обогнули остров с севера и остановились под защитой западного берега, - сам давно обещанный им Кецалькоатль!

Другие авторы
  • Шелехов Григорий Иванович
  • Чюмина Ольга Николаевна
  • Дмитриев Дмитрий Савватиевич
  • Жулев Гавриил Николаевич
  • Лазарев-Грузинский Александр Семенович
  • Иванов Иван Иванович
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич
  • Давидов Иван Августович
  • Радищев Николай Александрович
  • Шелгунов Николай Васильевич
  • Другие произведения
  • Энгельгардт Михаил Александрович - Александр Гумбольдт. Его жизнь, путешествия и научная деятельность
  • Добролюбов Николай Александрович - Царь Иоанн Васильевич Грозный. Рассказ в стихах А. Сухова. - Нижегородский гражданин Косьма Минин, или Освобождение Москвы в 1612 году. Сочинение А. С.
  • Шекспир Вильям - Перикл
  • Бунин Иван Алексеевич - Алфавитный указатель прозаических произведений
  • Елпатьевский Сергей Яковлевич - В особнячке
  • Мопассан Ги Де - Полено
  • Горький Максим - Жизнь Клима Самгина. Часть четвертая
  • Байрон Джордж Гордон - Каин
  • Барыкова Анна Павловна - А. Козицкий-Фидлер. А. П. Барыкова как литератор, поэт и вегетарианка
  • Майков Аполлон Николаевич - Машенька
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 192 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа