Главная » Книги

Ренье Анри Де - Эскапада

Ренье Анри Де - Эскапада


1 2 3 4 5 6 7 8


Анри де Ренье

Эскапада

  
   Перевод А. Франковского
   Ренье, Анри де. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 7: Провинциальное развлечение. Эскапада: Романы / Перевод с французского под общей редакцией М. Кузмина, А. Смирнова, Ф. Сологуба. - М: ТЕРРА, 1993.
  

ПРЕДИСЛОВИЕ

  
   Круг тем, трактуемых Анри де Ренье в своих романах, довольно ограничен. Все эти романы, в сущности, сводятся к иллюстрации положения, что жизненная роль человека предопределена судьбой, что люди являются в некотором роде марионетками, более или менее забавными, более или менее красочными, и наилучшее, что может сделать человек, наивысшая его свобода заключается в безропотном покорении своей участи. Всякая попытка к бунту, к самоутверждению, всякая попытка играть роль Прометея неизменно кончается крахом. Страсти сильнее человека, и в какие бы прекрасные и героические личины они ни рядились, под этими личинами всегда скрывается грозный лик отвратительной, неумолимой и всесокрушающей стихии. Любовь не только не составляет исключение, но, напротив, является страстью самой разрушительной, самой коварной, самой манящей, самой прельстительной, а потому самой опасной. Рассказанная в "Эскападе" повесть Анны-Клавдии де Фреваль является вариантом повести Апулея о печальных последствиях попытки прекрасной Психеи разглядеть, со светильником в руке, лицо своего возлюбленного Амура. "Разве, - говорит Ренье, - не является она повестью, увы! всех душ, устремляющихся в поиски за любовью, и ее эскапада разве не является вечным похождением всех страстных сердец?"
   Фоном для своего романа Ренье избирает с такой гениальной интуицией угаданную им обстановку XVIII века; в изображении этой эпохи - конца XVII и XVIII века, - в которой разыгрывается действие его лучших романов: "Дважды любимая", "По прихоти короля", "Встречи г-на де Брео", он - можно смело утверждать - не знает себе равных. Особенностью "Эскапады" является мастерское подражание эпистолярному стилю того времени, стилю писем мадам де Севинье. Письма маркизы де Морамбер - шедевр.
   В "Эскападе" Анри де Ренье отдает некоторую дань времени, именно: увлечению своего рода романтизмом, характерному для французской литературы последних лет. Несмотря на то что действие "Эскапады" разыгрывается в 30-х годах XVIII века, герой его - романтический разбойник, разновидность Карла Мора. Фактически такие герои появились в европейской литературе несколько позже. Впрочем, если мы пороемся в английской литературе начала XVIII века, то, вероятно, найдем предтеч шиллеровских "Разбойников". Этот романтизм является, однако, для Ренье довольно поверхностным и внешним, по существу, он - писатель классический, писатель строгих линий, четкой и ясной формы.
  

А. Франковский

   1926
  

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

  

I

  
   Лошади перестали тащить. С самого начала подъема они трудились, натянув постромки, и от усилия у них проступал пот на лоснящихся крупах и мускулистых ляжках. За ними колыхалась тяжелая карета на широких колесах, которые то двигались по впадинам колей, то плющили их неровные края. Иногда, наехав на препятствие в виде большого камня, приподнятый кузов на мгновение накренялся, но тотчас снова продолжался медленный подъем, который с трудом совершала запряжка под щелканье бича кучера и ругань форейтора. Наконец, достигнув вершины косогора, лошади остановились. Всадник, обогнавший было их, подъехал к дверцам кареты.
   Это был здоровяк, уже немного на возрасте, но плотный и с приветливым лицом. Он был одет в ливрею, состоявшую из коричневого кафтана с голубыми отворотами и обшлагами, плаща цвета древесной коры и дорожной меховой шапки. Еще только начинался февраль, и мороз давал себя знать. Руками в длинных перчатках всадник держал поводья своей лошади, крепкого иноходца, к седлу которого были прикреплены кобуры, откуда виднелись рукоятки двух кавалерийских пистолетов. Эта предосторожность могла оказаться нелишней, так как на дорогах королевства происходили нежелательные встречи, и неплохо иметь при себе вещь, способную заставить относиться к вам с уважением, когда местность пустынна, вечереющий день возвещает о приближении ночи и вы конвоируете по горам и долам карету с женщинами.
   А таково как раз и было положение нашего героя. Когда карета въехала на косогор, сумерки начинали заметно сгущаться. Было, должно быть, около пяти часов вечера, что в это время года означает конец дня. Истекающий день был скорее хорошим, лошади бежали мерной рысью, и с утра карета без приключений катилась по дороге то ровной, то гористой, то покатой, тянувшейся то мимо лугов, то мимо полей, вспаханных или под паром, то мимо перелесков из молодняка или старых деревьев. Довольно долго ехали по берегу реки, которую в заключение пересекли по горбатому мосту. По мере продвижения вперед путники замечали деревни и хутора, проезжали села и местечки, видели шпили колоколен, но в последние часы характер местности изменился. Дорога стала более трудной и более каменистой; на всем окружающем лежала печать дикости и запустения. Наконец карета подъехала к тяжелому подъему, который и одолела благодаря крепости ободьев, прочности колес и кузова, искусству кучера и форейтора, силе лошадей и покровительству богов. О, если бы они продолжали и впредь оказывать его путешественникам и все шло бы хорошо до самого конца; однако становилось поздно, место было на редкость глухое, и давно уже пора было добраться до ночлега!
   Между тем не было впечатления, что жилье близко. С гребня, на котором остановилась карета, открывался вид на пустынное пространство, которое вскоре будет окутано ночным мраком и которое выглядело далеко не приветливо, скорее неприязненно. Покуда хватало взгляда, не видно было и признаков жилья. Дорога спускалась в довольно глубокую лощину, всю покрытую перелесками и густым кустарником, устилавшим также противоположные склоны. Дорога эта была пересечена оврагами, вокруг которых делала многочисленные извивы, прежде чем достигнуть глубины лощины; чтобы взобраться оттуда на вершину холма, замыкавшего лощину с противоположной стороны, лошадям необходимо будет проявить много выдержки и затратить большие усилия. Карете тоже необходимо будет подвигаться с осторожностью как вследствие плохой дороги, так и по причине надвигающейся темноты. Что же касается всадника, то ему придется быть начеку, чтобы не оступилась его лошадь. Эта мысль очень способна была привести его в беспокойство, поскольку он считал делом чести, чтобы поездка совершилась без приключений и чтобы лица, вверенные его попечению, благополучно прибыли к цели. До сих пор все шло хорошо, но запоздание и пустынность места, в котором они находились, наполняли нашего всадника тревогой. На последнем ночлеге в харчевне от глаз его не укрылось несколько странных и подозрительных фигур, которые были словно посажены там для наблюдения и о которых он не проронил ни слова из боязни без нужды напугать путешественниц. Пока лошади переводили дух, а кучер и форейтор наскоро подкреплялись, всадник, погруженный в такие размышления, подъехал к карете, окно которой только что опустилось, и в нем показалось женское лицо.
   Обладательница его не могла внушить иного чувства, кроме почтения, ибо оно было широкое, с довольно мясистым носом и маленькими глазками, выглядывавшими из-под поднятых бровей. Под верхней губой, покрытой легкой растительностью, обрисовывался маленький рот, цвет лица был еще свежий, и все оно дышало крепостью и здоровьем. Голова с этим лицом была водружена на туловище, весьма щедро одаренном природой, позаботившейся не столько об украшении его мощными пропорциями, сколько о солидности постройки. Эта степенная матрона одета была просто, и вся ее осанка выражала мудрую осмотрительность и большую серьезность. Чувствовалось, что она принадлежит к числу людей с положением и что достоинством своих манер и благопристойностью поведения она старается показать, что сознает всю честь этого. Тон ее голоса был поэтому солиден и учтив, когда она обратилась к всаднику в коричневой ливрее со следующим вопросом:
   - Ну что, мсье Аркнэн, скоро мы приедем? Признаюсь, что я начинаю чувствовать некоторое нетерпение, тем более что мне не очень нравится разъезжать ночью по глухим дорогам, а барышня начинает уже дремать. Это свойственно ее возрасту, мсье Аркнэн, как нашему возрасту свойственно, напротив, проявлять бдительность. Счастье еще, что господин барон выслал вас нам навстречу, иначе я не чувствовала бы себя особенно спокойно среди этих полей, где нам не придет на помощь ни Бог, ни черт!
   При этих словах г-н Аркнэн, доверенный слуга г-на барона де Вердло, гордо выпрямился и, хлопнув рукой по кобурам пистолетов, ответил:
   - Вы совершенно правы, что не боитесь, м-ль Гогота, ибо у меня есть чем внушить почтение любому встречному, и уверяю вас, что, в защиту чести барышни и вашей, я ни секунды не поколеблюсь всадить две пули в тело первого, кто посмеет отнестись к вам недостаточно почтительно. Эти игрушки знают, что находятся в руках такого старого солдата, как я, и они заряжены на славу, глядите-ка!
   И г-н Аркнэн вытащил из кобур два прекрасных пистолета с нарезными дулами и замками и очень удобными рукоятками. При виде их м-ль Гогота с ужасом вскричала:
   - Боже мой! Мсье Аркнэн, вы, видно, хотите застрелить меня! Спрячьте эти смертоносные орудия. Ну кому придет в голову оскорбить двух слабых женщин? Нужно быть вконец испорченным, чтобы пожелать им зла, честное слово! Однако же благодарю вас, мсье Аркнэн, за вашу готовность защищать нас. Ах, если бы все мужчины были подобны вам, мсье Аркнэн, как трудно было бы остаться девушкой.
   И м-ль Гогота Бишлон, - иначе Маргарита или Марго Бишлон, - камеристка г-жи маркизы де Морамбер, жеманно вздохнула: в каждой харчевне, на каждой станции, на каждом привале м-ль Гогота Бишлон благосклонно принимала легкое ухаживание мсье Николая Аркнэна. Очевидно, что эта Гогота и этот Николай нравились друг другу; впрочем, оба они были исполнены самых честных намерений. М-ль Гогота любовалась представительной внешностью мсье Николая Аркнэна, очень стройного в своей коричневой ливрее, молодцевато сидящего в седле на большой гнедой лошади, опираясь на стремена подошвами высоких ботфорт и с пистолетами у седельной луки. Мсье Аркнэн, со своей стороны, с интересом рассматривал м-ль Гоготу, комфортно расположившую на подушках кареты свою внушительную и дородную персону, но не забывал поглядывать также и на другую путешественницу, которая во время этого разговора оставалась безмолвной.
   Тоненькая и деликатная, она совсем почти исчезала за телесами изобильной м-ль Маргариты Бишлон. В это время м-ль Анне-Клавдии де Фреваль шел семнадцатый год: она являла взору все красы прелестной и здоровой молодости. Единственный упрек, который можно было бы сделать ей, заключался в том, что с первого взгляда ее молодость немного слишком внушала представление о хрупкости. Хотелось бы быть более спокойным за будущее такой красы. М-ль де Фреваль была среднего роста и безукоризненного сложения. Все ее движения были живые и порою даже немного резкие, но, несмотря на это, они сообщали ей бесконечную пленительность, которой не уменьшала даже некоторая худоба ее, объяснявшаяся скорее возрастом, чем природными данными. Так что при более внимательном рассмотрении ее создавалось впечатление, что со временем она станет сильной и крепкой, но и в крепости своей сохранит нечто от теперешней деликатности. В настоящий же момент м-ль де Фреваль была сама грация. Лицо ее отличалось необычайной приятностью. Темные глаза под красивыми черными бровями оживляли его нежный и безупречно свежий румянец. Маленький тонкий нос, смелый подбородок, полные губы дополняли впечатление. Темноглазая, чернобровая, блондинка по цвету кожи, м-ль де Фреваль была светлой блондинкой также и по цвету волос. Без пудры они окружили бы ее лицо широким золотым ореолом, пышность которого составила бы резкий контраст со скромностью ее костюма; однако, несмотря на кажущуюся бедность платья, она всем своим видом производила впечатление девушки знатной. Об этом свидетельствовали также карета, в которой она ехала, и сопровождавшие ее люди, ибо м-ль Гогота Бишлон, равно как и г-н Николай Аркнэн, находились, очевидно, в ее распоряжении и были обязаны присматривать за ней. Впрочем, м-ль Анна-Клавдия де Фреваль была создана для того, чтобы быть окруженной повиновением. Это чувствовалось по звуку ее голоса и по фамильярному тону, которым она обратилась к г-ну Аркнэну, смягчая его очаровательной улыбкой:
   - Что же, Аркнэн, мы собираемся заночевать здесь? Сколько еще лье осталось нам до Вернонса?
   Г-н Аркнэн почтительно поднес руку к шапке:
   - Вернонс, сударыня, находится по ту сторону долины. Мы увидим его с высоты лежащего перед нами пригорка, который здесь обыкновенно называют Рэдон. Если я говорю, что мы увидим его, то это только оборот речи, так как скоро наступит ночь, а подъем на Рэдон не из легких. Не говоря уже о том, что, начиная отсюда и до глубины долины, дорога очень неважная. Но это пустяки! У нас есть отличные фонари, да и луна скоро взойдет. А когда мы приедем в Вернонс, то самая трудная часть дороги будет сделана и нам останется только выехать пораньше утром, чтобы еще засветло приехать в замок, где господин барон сгорает от нетерпения видеть нас.
   Произнеся эти слова, г-н Аркнэн поплотнее уселся в седло и подал знак кучеру и форейтору. Лошади достаточно передохнули. М-ль Гогота Бишлон с сухим шумом захлопнула окно кареты. Бичи защелкали, колеса завертелись, и карета начала спускаться, скрипя рессорами и осями.
   Г-н Аркнэн был прав: дорога действительно была неважная и даже скверная, так что, когда спустились в лощину, стало совсем темно. Правда, мрак не был очень густым. Слабое сияние на горизонте возвещало о близком восходе луны. Дорога была видна довольно отчетливо, но окрестности все больше и больше тонули во мраке. Дальше дорогу обступили деревья, и она потянулась под их ветвями. Так доехали до места, где она суживалась, огибая овраг. В этот момент на небе появилась почти полная луна, которую до тех пор скрывали облака. Вся дорога осветилась.
   Но тут вдруг лошади резко рванули в сторону и сразу остановились, так что карета чуть было не опрокинулась, раздались крики и ружейные выстрелы, на которые г-н Аркнэн стал было отвечать выстрелами из своих пистолетов, но чья-то сильная рука уже схватила его за сапог и заставила выпустить стремена. Все же, падая с лошади, он успел разглядеть полтора десятка людей, одни из которых возились около него, другие хватали под уздцы лошадей упряжки, третьи окружали карету. Все эти люди, вооруженные мушкетами, были в черных масках. Лишь у одного из них, который производил впечатление главаря шайки, лицо было открыто. Высокий ростом и статный, он был одет с некоторой изысканностью. Это он приблизился к карете, неподвижно стоявшей поперек дороги. При шуме выстрелов кучер соскользнул с козел, а форейтор спрятался под брюхо лошади. Единственное сопротивление было оказано сьером Аркнэном, разрядившим свои пистолеты, пули которых, впрочем, никому не причинили вреда. Поэтому стычка быстро закончилась, тем более что большое облако вдруг снова закрыло лунный диск. Разглядеть что-нибудь можно было лишь после того, как разбойники зажгли факелы, которые были у них и при свете которых главарь постучал пальцем в окно кареты, в котором можно было различить перепуганное лицо м-ль Гоготы Бишлон. При виде его главарь звучно выругался и расхохотался:
   - Черт побери, сударыня, как ни велико почтение, питаемое мною к полу, к которому вы принадлежите, вы вовсе не являетесь тем, на кого я рассчитывал, устраивая здесь засаду; и если бы бедные люди, которыми я командую, не были кротки, как барашки, то можно было бы опасаться, что из досады они наделают вам неприятностей, но я ручаюсь за них, и вы не пострадаете от их разочарования. О величине его вы можете судить, если я сообщу вам, что вместо двух почтенных дам мы рассчитывали найти в этой карете финансовую особу г-на генерального откупщика ле Рон д'Эстернэ, кошелек которого, наверное, набит гораздо туже, чем ваш. Мне дали знать о проезде этого откупщика, но я не могу поверить, чтобы прелестное личико, которое я замечаю в глубине этой кареты, получало иные дани, кроме тех, что воздаются красоте восхищением, которое она внушает.
   При этих словах атаман разбойников галантно поклонился м-ль де Фреваль и продолжал, держа шляпу в руке:
   - Поэтому великодушно извините меня, сударыни, за то, что я побеспокоил вас в вашем чинном путешествии, но, прежде чем вы снова тронетесь в путь, разрешите мне спросить вас, нет ли при вас чего-нибудь, чем вы могли бы немножко вознаградить этих бравых людей, потерявших понапрасну день, поджидая вас?
   М-ль Гогота Бишлон зашарила под юбками в поисках жиденького кошелька, который доверила ей при отъезде г-жа маркиза де Морамбер; слушая речь атамана, она дрожала всем телом перед господами разбойниками, между тем как м-ль де Фреваль при виде их не проявляла ни малейшего волнения. Она спокойно рассматривала человека, командовавшего ими, который готов уже был швырнуть полученное им подаяние в руки одного из бандитов, как вдруг этот бандит круто повернулся и повалился ничком наземь, сраженный пулею, и в тот же момент мушкетная стрельба перемешалась со стуком копыт, бряцаньем сабель и криками, среди которых можно было различить: "Драгуны, драгуны".
   Вокруг кареты завязалась очень горячая схватка. Дрались грудь с грудью. Разбойники, настигнутые отрядом драгун, защищались храбро. Королевская кавалерия пыталась использовать преимущества, проистекавшие от внезапности нападения, а также свое численное превосходство. Обе стороны яростно бросались в атаку. В карете, одно из стекол которой разбилось вдребезги, м-ль Гогота лишилась чувств. М-ль де Фреваль, заботливо поддерживая ее, не упускала ничего из открывавшегося перед ней зрелища. Освещенные луной, которая снова показалась во всем своем блеске, группы сражающихся нападали друг на друга. Воздух был наполнен криками, руганью, стонами. Полупогасшие факелы дымились на земле. Иногда раздавалось ржанье лошади, которая, лишившись своего седока, натыкалась грудью на сражающихся, вставала на дыбы и гарцевала под деревьями. В течение всей этой свалки м-ль де Фреваль не спускала глаз с атамана разбойников. Прислонясь к дереву и забаррикадировавшись трупом павшей лошади, он защищался против четырех или пяти драгун, которые наседали на него и которых он держал на почтительном расстоянии точными движениями своей шпаги. Он потерял шляпу, и лицо его было прекрасно от ярости и отваги. Вдруг м-ль де Фреваль увидела, что он нанес страшный удар шпагой одному из нападавших на него, одним прыжком вскочил в седло лошади, с которой только что сшиб седока, напугал лошадь другого своего противника, ранил третьего выстрелом из пистолета, перепрыгнул через ров, окаймлявший дорогу, и исчез в кустарнике. Увидя это, разбойники, стойко державшиеся до тех пор, прекратили сопротивление. Они пустились удирать кто куда может, и вскоре на поле битвы остались одни только мертвые и раненые, так как драгуны пустились в погоню за беглецами. Между тем офицер, командовавший отрядом, считая, что сражение выиграно, соскочил с лошади и направился к карете, где м-ль де Фреваль растирала виски м-ль Гоготы Бишлон, чтобы привести ее в чувство. Что касается кучера и форейтора, спрятавшихся под кузов кареты, то они вылезли оттуда лишь после того, как поднялся на ноги г-н Аркнэн, не рискнувший сделать это во время стычки.
   Тот же Аркнэн объяснил офицеру общественное положение путешественниц, на выручку которых так кстати подоспели королевские драгуны. Г-н Аркнэн, кроме того, похвалялся тем, что он первый пустил в ход пистолеты. Разве не его выстрел повлек за собой мушкетный огонь разбойников и разве не эта стрельба послужила драгунам сигналом к вмешательству? Поздравляя их с тем, что они явились так своевременно, г-н Аркнэн не в меньшей степени поздравлял самого себя с тем, что послужил причиной их появления, радуясь не столько своему собственному избавлению, сколько избавлению особ слабого пола, сидевших в карете. Бог знает чему подверглись бы эти женщины со стороны этих гнусных рож, какие грязные оскорбления пришлось бы им претерпеть от них! Ведь столько рассказывают о дерзких нападениях на большой дороге. М-ль Гогота Бишлон могла еще, пожалуй, дешево отделаться, поскольку она, наверное, не является больше девственницей, но м-ль де Фреваль находится совсем в другом положении, и подобный ущерб мог бы иметь для нее самые прискорбные последствия. Что сказали бы г-жа маркиза де Морамбер и г-н барон де Вердло, если бы в дороге стряслось несчастье над молодой барышней, вверенной его, Аркнэна, попечению? Да и ему, Аркнэну, какую мину пришлось бы скорчить, если бы он доставил в замок одну только пустую карету, так как подчас случается, что господа разбойники не только обесчещивают девушек, но уводят их с собою пленницами в свои берлоги и вертепы, чтобы пользоваться ими для своего удовольствия и заставлять их служить себе. А разве молодость м-ль де Фреваль не является приманкой для этих несчастных? Каким только опасностям не способны были ее подвергнуть прелести ее слабого тела и очаровательного личика!
   Это мнение, впрочем, всецело разделял также и офицер, который, слушая г-на Аркнэна, внимательно смотрел внутрь кареты. Луна в то время достигла полного блеска, и то, что он увидел при ее свете, являлось наиприятнейшим зрелищем, какое только можно вообразить. М-ль де Фреваль, по-видимому, не обнаруживала никакого беспокойства в опасной обстановке, в которой она только что находилась. Она казалась всецело погруженной в глубокую задумчивость и производила такое впечатление, точно она витает где-то за тысячу лье от происходящего вокруг нее. Уши ее оставались глухими к словам, глаза явно не видели предметов, на которые смотрели, и все ее внимание было направлено на мысли, очень далекие от окружающего. Эта рассеянность м-ль де Фреваль позволяла офицеру разглядывать ее с почтительным восхищением. Разумеется, если бы он был разбойником, он не пренебрег бы такой свеженькой добычей, но он был дворянином, а не бродягой с большой дороги. Армейский офицер короля Людовика XV, лейтенант одного из его полков, он, как таковой, умеет быть галантным с барышнями, но в то же время он должен быть почтителен к тем, кто заслуживает почтения. М-ль де Фреваль принадлежала как раз к числу последних, свидетельством чему был интерес, проявляемый к ней г-жой маркизой де Морамбер и г-ном бароном де Вердло. Поэтому офицер обратился к ней с почтительной речью:
   - Разрешите, сударыня, представиться вам: Жан-Филипп де Шазо, лейтенант королевских драгун из роты Дурадура, и поздравить себя со случаем, позволившим мне быть вам полезным; но не свои почтительные чувства желал бы принести я к вашим ногам - я желал бы сложить у них голову вожака этих бандитов, которые осмелились потревожить ваш путь и дерзость которых заслуживала бы примерного наказания. Увы, какое рвение мы ни прилагаем для их преследования и для очищения от них королевства, они наводняют его своими преступлениями! Да что я говорю? Их наглость растет с каждым днем и переходит все границы. Они не только без всякого зазрения совести очищают карманы путешественников, но при случае не останавливаются даже перед убийством. Наши провинции и наши города кишат ворами, карманниками, грабителями, мошенниками, контрабандистами. Вдобавок они всюду находят каких-то таинственных потакателей и соучастников. Всюду они поддерживают полезные сношения, обеспечивающие им безнаказанность и поощряющие их постыдное ремесло. Вследствие этого они создают во многих местах настоящие шайки, умело организованные и возглавляемые отважными вожаками, разрушающими наши планы преследования либо при помощи стратегических хитростей, либо при помощи открытого вооруженного сопротивления, как это было сделано шайкой, только что счастливо рассеянной моими драгунами. Мы, впрочем, уже не первый раз схватываемся с этой шайкой. Я твердо надеюсь, что в один прекрасный день мы уничтожим ее начисто и что нам удастся захватить в плен ее главаря. Это отчаянная голова, и он способен стать знаменитостью, если мы не примем против этого меры. Говорят, что он человек благородного происхождения и служил в армии, но на этот счет у нас нет достоверных сведений. Как бы там ни было, он храбрец. В то время как его люди маскируются, чтобы их нельзя было узнать, он сражается с открытым лицом, и оно обладает той замечательной особенностью, что черты его каждый раз кажутся различными, как если бы этот черт имел в своем распоряжении природные маски и последовательно надевал бы их в силу какой-то исключительной привилегии, которой он обязан прозвищем Столикий атаман. Но сейчас он обезврежен. Шайка его сильно потрепана в многочисленных стычках с королевскими войсками, и я не буду удивлен, если она окажется надолго парализованной после сегодняшнего дерзкого выступления. Так что это вы, сударыня, будете очаровательным поводом счастливой новости, которую я возвещу по нашем прибытии в Вернонс, до которого, для большей безопасности, я буду иметь честь эскортировать вас с частью моих ребят, тогда как другие останутся здесь, чтобы предать земле павших и оказать помощь раненым.
   Во время этой речи, на которую м-ль де Фреваль ответила краткой благодарностью, кучер взобрался на козлы, а форейтор сел верхом на одну из лошадей упряжки. Г-ну Аркнэну была дана лошадь одного из убитых в стычке драгун, и карета снова тронулась в путь. Гн де Шазо ехал верхом у дверцы кареты; по временам он наклонялся в надежде увидеть профиль м-ль де Фреваль, от которой он ожидал ответного взгляда, но не встречал его. М-ль де Фреваль снова погрузилась в рассеянность и задумчивость. Г-н де Шазо, видя, что от нее ничего не добьешься, намотал это себе на ус. Пожав плечами, он пришпорил лошадь и поехал во главе отряда, все время глядя в серебряное лицо месяца, которое прикрывалось иногда скользящею черною маскою легкой тучки.
  

II

  
   Не принадлежа ни к очень древнему, ни к славному роду, г-да де Вердло, де Морамбер и де Шомюзи были все же очень почтенного происхождения. Во время произведенной в 1666 году ревизии узурпаторов дворянского звания провинциальный интендант, г-н де Премартэн, которому королем было поручено произвести перепись благородных фамилий королевства и составить Гербовник после проверки документов, предъявленных претендентами, признал дворянство Жана ла Эрод, сьера де Вердло и де Шомюзи законным. Многим лицам пришлось пострадать от строгостей господина интенданта и не удалось добиться от него утверждения в их звании. Одни были исключены из списка вследствие недостойных дворянина занятий, другие благодаря недостаточности представленных ими доказательств. Некоторые были присуждены к штрафу за предъявление подложных или сомнительных документов. Жан ла Эрод принадлежал к числу тех, кто мог бесспорно доказать свое благородное происхождение. При помощи доброкачественных и законных бумаг он доказал свое происхождение от Луи ла Эрода, командира пятидесяти вооруженных людей отряда г-на маршала де Куржево, пожалованного дворянством в 1573 году за военные заслуги. С тех пор, и даже раньше, как об этом свидетельствовала жалованная грамота, ла Эроды жили всегда благородно. Один из них путем женитьбы приобрел поместье Морамбер, маркизат, который сделался с тех пор титулом старшего члена семьи, между тем как второй удержал поместье Вердло, возведенное в баронию. Что касается третьего ла Эрода, то он удовлетворился тем, чтобы его величали г-н де Шомюзи. В 1739 году эта тройная фамилия принадлежала троим братьям ла Эрод: Жану-Этьену, маркизу де Морамберу, Шарлю-Жозефу, барону де Вердло, и Люку-Франсуа де Шомюзи.
   Жан-Этьен, маркиз де Морамбер, родившийся в 1679 году, служил - служил хотя и без блеска, но с честью. Впрочем, выражение "без блеска" не совсем правильно, ибо во время осады Доллингена он был довольно тяжело ранен осколком гранаты при атаке прикрытого пути, что не способствовало приобретению им особого вкуса к военной службе, и он обладал им ровно в такой степени, в какой это полагается для каждого человека знатного происхождения. Поэтому г-н де Морамбер воспользовался легкой хромотой, оставшейся у него после раны, чтобы бросить ремесло, при занятии которым подвигаешься вперед лишь ценою потери одной ноги, причем того и гляди, что лишишься обеих. Но если г-н де Морамбер питал лишь весьма посредственную любовь к войне, зато он неумеренно любил жизнь и не пренебрегал ее приятностями. Между тем бивуачное существование не слишком благоприятствует доставлению их нам. Оно держит нас в зависимости от своих превратностей и взваливает на нас тяготы, которые по доброй воле мы не взяли бы на себя. Г-н де Морамбер решил, что с него довольно и что пора предоставить другим испытать превратности военной карьеры.
   Эти соображения не мешали г-ну де Морамберу держаться благородного образа мыслей и быть твердо преданным королю и государству. Он горячо желал их преуспеяния и почтения к ним от всей вселенной. Это почтение следовало обеспечить дипломатическим искусством и в случае надобности силой оружия. Г-н де Морамбер в тем большей степени склонялся к мнению о спасительности этого последнего средства, что сам принял решение не прибегать больше к нему. Он очень любил рассуждать о завоевательных войнах, которые вынужден бывал предпринимать король, и выказывал крайне нетерпимое отношение ко всему, что считал упущением по службе его величеству государю. Послушать его, так наши армии должны непрерывно быть в походе. Г-н де Морамбер не только горячо желал королевству славы и могущества: он находил, кроме того, что в нем всегда было мало порядка и власти. Народ создан для повиновения, и никакие требования к нему нельзя считать чрезмерными. Он должен не только проливать кровь, но также жертвовать своим богатством и не вправе отказываться от уплаты налагаемых на него податей. Хвастая своими познаниями в области финансов и политики, г-н де Морамбер был весьма плодовит по части проектов реформ. Он охотно излагал свои взгляды и мероприятия, необходимые для проведения их в жизнь, подробно рассуждал о них, обосновывал их доказательствами и цифрами, подкреплял солидными доводами, сообщал им широту и размах, заботясь в то же время об изгнании из них всякой химеричности.
   Эти проекты составили ему репутацию человека умного. Считалось, что в его кабинете хранится множество списков, посвященных славе и благоденствию королевства. Он разрабатывал там планы войн и походов, намечал на картах движение войск, а равным образом составлял обширные проекты, касающиеся учреждений и законов. Эти работы и эти широкие замыслы гармонировали у г-на де Морамбера с выражением его лица, которое было у него самонадеянно, серьезно и глубокомысленно. Несмотря на свою хромоту, маркиз де Морамбер был красивым мужчиной, с правильными чертами лица, полный и представительный. Костюмы его всегда были элегантны и опрятны. Дом его содержался прекрасно, по-военному. Состояние его, не являясь исключительным, было в то же время немаленьким. Вообще ла Эроды были люди небедные, благодаря средствам деда по матери Нодэна, откупщика, от которого г-н де Морамбер, по всей вероятности, и унаследовал свои финансовые способности. На правах старшего в семье он получил наиболее значительную часть материнского наследства, но твердо решил не довольствоваться ей и присоединить к ней экю приличного приданого женщины, которая согласится разделить с ним постель и блестящее будущее, к которому он считал себя призванным. Такая женщина и была послана ему судьбою в лице Жюстины-Филомены де Воберси и в условиях, соответствовавших всем заветным его желаниям. Впрочем, для достижения успеха г-н де Морамбер не пощадил стараний, и в браке его нашли счастливое сочетание интересы и вкусы. Первым условием, которому удовлетворяла м-ль де Воберси, было внесение ею в хозяйство приличных средств. Г-н и г-жа де Воберси, у которых она была единственной дочерью, сочли благоразумным так обеспечить ее, чтобы муж смотрел на нее не как на обузу, а как на поддержку. Счастливое обстоятельство, делавшее ее прекрасной партией, не слишком обесценивалось у м-ль де Воберси обладанием, в противовес ему, некрасивой наружностью. М-ль де Воберси, не будучи красавицей, могла нравиться глазам, не требовавшим от женщины, чтобы она ослепляла их. Это была высокая девица, крепкая с виду, хорошо сложенная и не слишком дурная лицом. Немножко костлявая и жилистая, она не была лишена в осанке и в походке ни изысканности, ни достоинства. У нее были довольно красивые глаза и довольно красивый цвет кожи, хотя черты лица были слишком резкими. Она говорила хорошо, немножко хриплым голосом и немножко властным тоном, в тоне этом чувствовалась уверенность ума трезвого и уравновешенного, широта и тонкость которого обнаруживалась в самых незначительных ее суждениях. М-ль де Воберси получила хорошее образование, и это обстоятельство сообщало разговору ее разнообразие, нисколько не делая его педантичным. Она была начитанна и имела познания в истории, географии и даже математике, что являлось совсем необычным для девушки. Сюда присоединялись еще кое-какие сведения в области естественных наук и изящных искусств. Все это предвещало в ней прекрасную супругу. М-ль де Воберси сумела бы держать в порядке дом и устраивать приемы; и г-н де Морамбер очень рассчитывал развить в ней эти качества. Не будучи безумно влюбленным в м-ль де Воберси, г-н де Морамбер чувствовал, однако, к ней некоторое влечение. Мысль спать с ней в одной кровати не возносила его на седьмое небо, но он считал себя способным честно исполнять супружеские обязанности и даже получать от этого подобающее удовольствие, которому будут дополнять другие удовольствия, иного порядка, в том числе удовольствие тесного и искреннего единодушия в области взглядов и суждений.
   На этот счет у г-на де Морамбера были свои собственные мысли, и он считал брак связью длительней, где чувства должны принимать участие в интимной близости, но эта близость основывается не на них одних. Брак построен на соблюдении выгод обеих сторон, и совместное пользование ими составляет основу супружества. Поэтому необходимо самое тщательное соблюдение его условий, даже таких, на которые чаще всего обращается мало внимания. И вот г-н де Морамбер твердо решил быть примерным мужем. Он поклялся не быть ветреником, соответственно моде времени, и хвалился, что встретил такие же наклонности у м-ль де Воберси, которую он с самого же начала посвятил в свои намерения. На этот счет между ними было достигнуто полное согласие. Г-н де Морамбер никогда не нарушал его. Впрочем, эту верность нельзя было вменить ему в особенно большую заслугу. Не будучи особенно падким до женщин, он охотно пожертвовал всеми ими ради собственной жены. Таким-то образом г-н де Морамбер подготовил себе скромный и солидный семейный очаг и безмятежное супружеское счастье.
   Он не ошибся в своих расчетах. Г-н и г-жа де Морамбер, поселившись после свадьбы в особняке, приобретенном ими на улице Таран, в квартале Сен-Жермен, вели там жизнь приличную во всех отношениях, то есть самую рассудительную и самую размеренную, какую только можно себе представить. Расходы были строго согласованы с доходами, в доме отличный порядок, прекрасный, но не роскошный стол, одежда в соответствии с их положением, никакого излишества и никакой скаредности. Они подобрали себе общество по своему вкусу. Г-жа де Морамбер принимала в своем салоне почтенных мужчин и уважаемых женщин, не считаясь с увлечениями момента и прихотями моды. Два раза в неделю в особняке Морамбер устраивались ужины, и приглашение на эти ужины считалось большой честью. Там можно было встретить лучшее общество двора и города. Г-н де Морамбер привлекал к себе репутацией человека, подготовлявшего большой труд относительно необходимых для государства реформ, а г-жа де Морамбер стяжала известность как женщина здравомыслящая и умная. Поэтому в салоне ее охотно собирались и прощали ей некоторую резкость манер и безапелляционность суждений. С возрастом эти наклонности у нее усилились, но все привыкли применяться к ним. Она нашла к тому же и другой объект для своей склонности к властвованию, подарив г-ну де Морамберу двоих сыновей, которым она могла внушать свои принципы и на которых могла применять свои методы.
   Разница в возрасте между двумя мальчиками сводилась к одному году, ибо г-н де Морамбер действовал быстро и добросовестно, считая, что мужчина должен производить потомство лишь в расцвете своих сил, почему Луи и Жан де Морамберы были юношами крепкого телосложения. Незначительная разница в возрасте позволила им иметь общих учителей, и родители не жалели средств на то, чтобы приглашать наставников первоклассных. Эти наставники могли только гордиться молодыми Морамберами. Юноши подавали большие надежды и вполне удовлетворяли родителей по части успехов в науках и доброго поведения. Впрочем, перед их глазами всегда были одни только прекрасные примеры. Таким образом, они выказали себя с самой лучшей стороны, но можно ли быть вполне спокойным за чье бы то ни было будущее? Оно всегда таит в себе неизвестность, ибо в сердцах человеческих заключено много тайного зла и темной порочности и никто не поручится, что они неожиданно не проявятся в один злосчастный день!
   Так именно говорил себе иногда маркиз де Морамбер, принимаясь думать о своем младшем брате, называвшемся г-ном де Шомюзи, Вкусы и поведение этого г-на де Шомюзи были таковы, что он постоянно причинял хлопоты и беспокойство семье, не покрывая ее, однако, позором и бесчестием, ибо чрезмерная любовь к женщинам, которой отличался г-н де Шомюзи, не является делом постыдным. Склонность эта, которую годы нисколько не умерили, обнаружилась у г-на де Шомюзи уже в ранней юности с пылом и буйностью невероятными. Правда, что природа как будто нарочно создала его для подвигов на этом поприще, наделив его соответствующей наружностью и телесными качествами. Обладая исключительными данными для любви, г-н де Шомюзи питал особенно сильное пристрастие к ее физической стороне. Страшная сила темперамента толкала его к этому, и г-н де Шомюзи не пытался бороться с нею. В оправдание его нужно заметить, что дамы охотно шли навстречу его посягательствам. За свою уступчивость они бывали вознаграждаемы продолжительностью и частотой наслаждения, которое он им давал, получая его при этом и сам. Г-ну де Шомюзи редко приходилось сталкиваться с жестокими, тем более что его сильный аппетит оставлял его довольно равнодушным к качеству чувственных яств, которыми он лакомился. Будуар и мансарда казались ему местами одинаково пригодными для любовных утех. Он был одинаково снисходителен к одежде и к наружности. Женщины были ценны для него, если можно так выразиться, только некоторой своей частью, которой он подчинял все другие. Известна была его странная неразборчивость, необъяснимое внимание, оказываемое безобразным замарашкам, и переход от самой низкой похоти к самым утонченным желаниям.
   В самом деле, г-н де Шомюзи изведал все случайности и познал удовлетворения самые разнообразные. Соломенный матрас и роскошная софа являлись последовательно местом его любовных развлечений. Довольно скоро приобретя некоторую полноту, он сохранил, однако, всю свою телесную живость, соединявшуюся у него с живостью ума, необычайно тонкого и игривого, способного иногда на выходки самые забавные, почти граничащие с гениальностью. Поэтому его очень ценили, и особенное удовольствие ему доставляло общество женщин, причастных театру, оперных актрис и всякого рода статисток и фигуранток. Ни одна из них никогда не отказывала этому сластолюбивому и веселому толстяку, который просил у них только минутной благосклонности и не требовал длительной связи. Г-н де Шомюзи жил поэтому, непрестанно меняя женщин, и покатился бы со смеху, если бы кто заикнулся перед ним о браке. Мысль довольствоваться законными сношениями с одной женщиной показалась бы ему непонятной и даже отвратительной. В самом деле, рано или поздно наступает пресыщение друг другом, - во что же превратится совместная жизнь в мгновения, когда желание взаимно не украшает вас больше своими приманками и своим очарованием? На эту тему г-н де Шомюзи был неистощим, ибо он умел приводить доводы в оправдание своего беспутства и философствовать о любви. У него бывали иногда большие споры с братом Морамбером и с невесткой, которая, глядя на него и возражая ему надменно и уверенно, все время, казалось, кипела от негодования, скорее напускного, чем подлинного, и являвшегося, вероятно, выражением той тайной и глухой зависти, которую добродетель питает к пороку.
   По удовлетворении своего ненасытного любовного голода г-н де Шомюзи становился безупречным светским человеком наилучшего тона. В разговоре он проявлял оживление и здравый смысл и умел, когда нужно было, воздержаться от всяких вольных и непристойных тем, не строя при этом благочестивой физиономии. Он довольствовался тем, что втайне смотрел с некоторым удивлением и пренебрежением на людей, тративших свое время не на любовь и не на плотские наслаждения, а на какое-нибудь другое занятие. Он поражался, как можно находить интерес в чем-нибудь другом, а не в том, чтобы прижиматься губами к чьим-нибудь чужим прекрасным губам, не в том, чтобы сжимать в объятиях чье-либо приятное и вкусное тело, предварительно совлекши с него все, что скрывает его от наших глаз. Его не переставал восхищать способ, каким женщины удовлетворяют любопытство, возбуждаемое ими у нас, и готовность, с какою они соглашаются предоставить нам развлечение, доставляемое нам их грудью, их бедрами, их ляжками, их ногами и самыми секретными частями своего тела. Существует чудесное разнообразие приемов, применяемых ими при этих обстоятельствах, и равным образом они в такой степени различаются между собою своими формами, движениями, цветом кожи и запахом, что г-н де Шомюзи не понимал, как можно не отдаться изучению всего этого и не сделать из него постоянного и исключительного занятия. Люди, отказывавшиеся от него по религиозным или моральным соображениям, казались ему совершенно безрассудными и достойными сожаления.
   Такого рода сожаление он питал к своему брату Морамберу, которого, несмотря на все его достоинства, считал большим дураком. Что, в самом деле, смыслил в любви этот несчастный Морамбер? Кое-какие мимолетные гарнизонные связи да несколько изнасилований во взятых неприятельских городах, вскоре после чего он перешел к суровым прелестям своей супруги и ими одними удовольствовался. Разумеется, г-н де Шомюзи отдавал должное г-же де Морамбер и уважению, которым она была окружена, но он сомневался, чтобы она была способна, одной своей особой, удовлетворить все желания, все прихоти любви. Ему казалось невероятным, чтобы в ней заключалось такое обаяние, что порядочный муж не мог бы мечтать ни о чем лучшем. Напрасно г-н Де Шомюзи мысленно наделял свою невестку самым чудовищным распутством, он не мог убедить себя, что ему доставит удовольствие разделять его с нею. Все эти картины воображения оставляли его холодным и нисколько не изменяли его мнения. Настоящим местом г-жи де Морамбер была не постель со смятыми простынями и продавленными подушками, но скорее ее гостиная, где, нарядно одетая и причесанная, она восседала в каком-нибудь кресле и вела умные речи со знатными гостями. Таким образом, он отводил ей роль интересной собеседницы, после того как его воображение вдоволь насыщалось любовными картинами, к которым увлекало его любопытство, питаемое им ко всему, касающемуся любви.
   Г-жа де Морамбер очень изумилась бы, если бы узнала, каким мечтам предавался подле нее ее деверь Шомюзи в моменты задумчивости, в которую он погружался иногда в ее присутствии и которая, она льстила себя мыслью, вызывалась у него видом честной женщины. Разве не могло случиться, чтобы ее достойная особа внушила г-ну де Шомюзи сокрушение в развратной жизни, которую он вел, и в грязных привычках, выработанных у него этой жизнью? У самых закоренелых грешников бывают такие минуты просветления и раскаяния, и ими нужно пользоваться для попыток возвращения их на путь истины. Г-жа де Морамбер иногда и прибегала к ним, делая представления г-ну де Шомюзи по поводу образа жизни, которого он упорно держался и скандальность которого увеличивалась с возрастом, к которому он приближался и который не был больше возрастом мальчишеских похождений. Конечно, до сих пор г-ну де Шомюзи благоприятствовало изумительное здоровье, но если слишком напрягать тетиву и чрезмерно сгибать лук, то может случиться, что он сломается... Пусть г-н де Шомюзи не почувствовал еще приближения опасности, слава Богу, но опасность от этого все же не стала меньшей, и она может оказаться гибельной благодаря своей силе и стремительности! Существует множество примеров таких внезапных крушений, которые вызываются злоупотреблением наслаждениями скорее, нежели какими-либо другими обстоятельствами, и во время которых видишь, как развратник тыкается носом в тарелку или вдруг тяжело валится наземь, сраженный мстительным апоплексическим ударом. В самом деле, не пришел ли час образумиться? Разве г-н де Шомюзи не достиг уже возраста воспоминаний, долженствующего прийти на смену поре экспериментов? Разве он сделал их недостаточно? Не следует переполнять чашу, иначе она прольется через край!
   Г-н де Шомюзи слушал эти увещания с улыбкой. Если бы все женщины были похожи на его достойную невестку, он охотно воздержался бы от сношения с ними, но, пока она говорила, прелестные образы проносились перед глазами г-на де Шомюзи. Смеющиеся и свежие лица дразнили его нежными и лукавыми взорами, коварные голоса обращались с приветливыми словами... Они вставали из времен его юности, поры зрелости, из всех периодов его жизни. И дело не ограничивалось лицами, голосами, взглядами. Другие прелести возбуждали его. Женские тела вставали перед ним, вытягивались, сладострастно извивались. Г-н де Шомюзи чувствовал себя окруженным ими или чувствовал их прикосновение, ласки, и все это сообщало изрядную пикантность его мысли, что вот сейчас, прослушав нравоучение г-жи де Морамбер, он отправится в какой-нибудь кабачок развлечься за бутылочкой хорошего вина и помечтать над любовными воспоминаниями, если только не представится случай перейти от воспоминаний к действию. Г-н де Шомюзи чувствовал себя способным на это, так что, если бы г-жа де Морамбер была более внимательна к внешним проявлениям такого рода желаний, она отлично могла бы заметить, что слова ее произвели совсем не такое действие, как ей хотелось бы.
   Эти неудачи не препятствовали г-же де Морамбер возобновлять свои попытки. Они распространялись также на грязную среду, в которой вращался г-н де Шомюзи. Если некоторые приключения ввели его в довольно высокие общественные круги, то он вскоре стал искать обстановки, более подходившей к его вкусам, отличавшихся буржуазным характером, чтобы не сказать вульгарностью. Вследствие этого он очень любил бывать в обществе публичных женщин. Мног

Другие авторы
  • Доде Альфонс
  • Авсеенко Василий Григорьевич
  • Беккер Густаво Адольфо
  • Симборский Николай Васильевич
  • Урванцев Николай Николаевич
  • Гельрот М. В.
  • Ларенко П. Н.
  • Наумов Николай Иванович
  • Кьеркегор Сёрен
  • Жемчужников Алексей Михайлович
  • Другие произведения
  • Берг Николай Васильевич - Древние арабские стихотворения
  • Северин Н. - Северин Н.: Биографическая справка
  • Бедный Демьян - Песельники, вперед!
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Черная немочь, повесть М. Погодина
  • Одоевский Владимир Федорович - Библиография педагогических сочинений
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Бестужев-Марлинский А. А.: Биобиблиографическая справка
  • Коллоди Карло - Приключения Пиноккио
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - Этнологическая экскурсия в Йохор
  • Грин Александр - Рассказы 1907-1912
  • Кипен Александр Абрамович - Бирючий остров
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 307 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа