Главная » Книги

Рачинский Григорий Алексеевич - А. Белый. Рачинский

Рачинский Григорий Алексеевич - А. Белый. Рачинский


Белый
  
  
  
   РАЧИНСКИЙ
  Кобылинский, Батюшков, Метнер - не старшие; первым из старших внезапно и бурно примкнул к нам Григорий Алексеевич Рачинский, заведясь сразу же на всех тропах; каким вбежал, таким и дымил.
  О Рачинском стал слышать с 901 года; а в 902 он уж вот - в дымках рядом; не помню, когда стал бывать у него и когда стал врываться ко мне он: журить, покровительствовать180.
  Он - строитель моста к нам: из стана "старцев"; трубач, стягоносец и бард, он приходит - со стягом враждебного лагеря, с длинной трубою: трубить, веять стягом; отвеявши и оттрубив, трубит, веет "старцам", среди Трубецких и Огневых впервые поднялся глухой, защищающий меня голос; у нас он твердил: надо-де понимать и Лопатина; "им" он меня разъяснял; мне развертывал взгляды о Логосе: по Трубецкому; в прекрасном усилии сделать понятными нас, молодежь, старикам, он "их" обегал с Белым, с Блоком в руках; а нас обегал он с Новалисом, с Гете и с Пушкиным.
  Г. А. Рачинский - двоюродный брат С. А. Рачинского, профессора ботаники, ставшего сельским учителем в селе Татеве, корреспондента Толстого181 и - скольких; художник Богданов-Вельский изобразил его в рое мальчат. С юных лет эрудит, вытвердивший наизусть мировую поэзию, перелиставший философов, всяких Гарнаков, Г. А. - энциклопедия по истории христианства, поражавшая нас отсутствием церковного привкуса; нам казалось, то, что именует он мировоззрением, - энциклопедия, а что считает досугом - канон его.
  Жил он - в центре182, в крошечной квартирушке, набитой книгами и украшенной, как бомбоньерочка, вышивками из Абрамцева; скучающе поднимался на верхний этаж: отбыть службу, о которой он не любил говорить, живя связями с рядом ученых обществ; казалось странным, что яркий эрудит - не профессор; отбывал служебную повинность ради хлеба, освобождал себя от повинности: подпирать устои; в рое профессоров Г. А. Рачинский мелькал яркостью стремлений и жестов с подергом, являя контраст с седоватой бородкой, с профессорскими золотыми очками.
  Жена - рожденная Мамонтова;183 Г. А. плавал в стихии искусств: старик Поленов, собиратель картин Остроухов, Серов - друзья дома Рачинских: Г. А. был культурою
  "Мира искусства" - до "Мира искусства", вынашивая платонически лозунги Абрамцева: с Якунчиковой, Серовым, Коровиным, Врубелем, но и великолепно разбираясь в классиках-итальянцах; поклонник Баха, Генделя, Глюка, понимал Скрябина, восторгался музыкой Метнера и д'Альгеймами.
  Ходил по Москве парадоксом; староколенный москвич с "традициями" сороковых годов, рукоплескал всему смелому, уныривая из быта, с которым видимость створяла его; чтимый профессорами, им зашибал носы озорным духом. То, чем пленял нас, его умаляло в быту, где исконно вращался он; котировали его остроумцем; он импонировал фонтанами текстов: на всех языках.
  Не ценили способности тонко вникать, понимать, а ценили - личину его, эрудицию, которая в нас вызывала протест, когда он наш жест, рвущий с компромиссами, утоплял в цитатах. Но архаичность Рачинского эквивалентна дерзости его приятия нас.
  Э. К. Метнер явил подвиг бунта - из одиночества; а Рачинский являл давний надлом: перебой холерических взрывов и меланхолической мрачности; бунт его - по кривой рикошета; "служба", как фига: Янжулу; если последний - "талант", то Г. А. - "Гений" в сравнении с Янжулами.
  Когда я или Эллис устраивали передряги, то он являлся журить; а по блеску очков было видно: доволен; недаром подчас, хватая за фалду Л. Л. Кобылинского, имел вид седого "Левы"; тот выдвигал "покой" желтого дома; этот жундел о "небесном покое", а строил Гоморры, скрываяся к "архиерею"; знали, что "архиерей" - погребок; и знали: Г. А. - устал, заработался.
  А. С. Петровский его отвозил в санаторий: под Ригу.
  Скучая в укладах, устраивал "кубари"; влек его Эллис, которого он честил; раз под речью П. д'Альгейма о музыке Гретри к мертвой лысине Эллиса он приложил воспаленное свое чело:
  - "Тоска, - клубом дыма из рта: паф! - Тоска Кобылинского, Левки, с тоской - паф! - Рачинского, Гришки, сливаются - паф! - в мировую тоску".
  "Седой Гриша" - его под шумок называл Кобылинский. Запой слов - из рыдающего трепетания, что он в лапах косматого быта; и мы понимали тоску этого порой обнаженного Ноя.
  Рачинский, став другом, еще был немного отцом благодетелем: каждого из нашего кружка; помнится, как, положивши свою воспаленную руку ко мне на плечо, а другой взявши под руку, он, припадая на ногу, меня проводил в кабинетик душнеющий, чтобы замкнуть в нем, часами жундеть, наставляя премудрости, опыту жизни: отец уже умер; еще Гершензон не явился; Рачинский в ту пору являлся мне образом, связывающим Гершензона с отцом; после смерти М. С. Соловьева он выбран был опекуном его сына: и он опекал, грозя правой рукой за проказы, а левой толкая к проказам; казалось, - "бунтами" нашими он питался.
  Когда завелся своим собственным обществом, став председателем в нем, ужасался покойному Эрну, что - "вандал", Булгакову, что - провалился в келейности, пока Булгаков и Эрн не втащили его: в церковную догму; тогда, меня вспомнив, руку схватив, закачавшись, задергав рукой и плечом, усадил и, елозя ногами под стулом, метаясь бородкой, жундел в клубах дыма:
  - "Паф, паф... Теологии много!.. А разве они теологию знают? Поизучали б апостольские постановления!"
  Тыкался толстой своей папиросой; и мне мотивировал необходимость вступить в совет общества, перелетая на "ты" с "вы".
  - "Ты понимаешь - паф, паф! - я тебя, черт дери, бы сам вытурил... Паф! - из совета - паф, паф... - Я тебя бы - паф, паф! - ницшеанского пса, - исчезал он в дыму, - сам бы вытурил в шею из общества, - вновь он являлся из дыма; и - с молниеносной быстротою: - кабы не Булгаков... Да вы понимаете сами, Борис Николаевич, ты понимаешь, боюсь я густого поповского духа... Булгаков способен, способен - ты понимаешь - на заседании - паф, паф, паф! - дернуть: паф, паф, паф, паф, паф!"
  Нет Рачинского: клубы; из них как жундение шершня:
  - "На заседаниях не религиозного, а философски-религиозного, - бил пальцем в палец он, - общества - паф! - фи-ло-соф-ского, черт побери, еще дернет Булгаков какое-нибудь там: "Святися, святися - во имя сына, отца, - папиросой взлетал в потолок, - и святого духа..." - Паф, паф!.. - Тут-то вот выпускаю тебя: "Слово принадлежит Борису Николаевичу Бугаеву". Лай на Булгакова, пес ницшеанский! Эрн встанет, а я ему - Левкою: для равновесия!.."
  И помолчавши:
  - "Идите-ка в совет общества: паф!"
  Припадая на ногу, повел из прокуренного кабинетика в дыме "осанн" - к диванчику, где Т. А. Рачинская нас ожидала: с Парашей, сестрою:
  - "Ну, Танькин, - Борис Николаевич выбран в совет!" И свободно висела широкая, широкобортная, широкоплечая синяя куртка его; видом точно отец; юным духом как кукиш, который показывал он и на службе, приводя в ярость и в страх начальство.
  Как он тащил из квартирки в служебный этаж опекаемого Соловьева, Сережу, еще гимназиста: "вампуки" показывать, "Степушке" (С. С. Перфильеву, начальнику по службе), Сережа исполнял оперу "Пиковая дама": оркестр, хор; лучше же всего у него удавался квинтет: "Мне страшно", графиня, князь, Томский, Лиза и Герман (бас, тенор, сопрано, контральто и баритон) перебивали друг друга на все лады: "Мне... не...е... стра... тра... ра... страшно... Мне... не..." - рыком, кваканьем, писком и лаем, перебиваемым гудом флейт, дудом труб, писком скрипок и "гогом" фагота, сверлил чудовищно слух; Сережа, придя в исступленье, крича, топоча, кулаками, глазами, ногами, растерзанной курткой, космою, слюною показывал попеременно жест Томского, Германа, Лизы, графини; в ту минуту он был гениален, чудовищности выдумывая; и мамонта разорвало б, а не ухо.
  Рачинский, втащив нас в "святое святых", притворив дверь в соседнюю комнату, где скромно скрипели пером, где являлись просители с улицы, поставив перед добродушным толстяком, своим начальником, Степушкой, которого в Демьянове знавал я студентом, - требовал, чтобы Сережа пропел "Мне страшно"; все помещение дрожало от рявка, от хрюка, от топа и ора Сережи, от фыка и брыка Рачинского, в форменном сюртуке откалывавшего антраша и совавшего рассеянно папиросу зажженным концом в рот под заливистый визг "начальника", Степушки, колыхавшего толстый живот в кресле; не знаю, что происходило в мозгах низшего служебного персонала: летели "устои" московские - к чертовой матери.
  Это был - "кукиш"; потребовали, чтоб "седой Гриша" был убран со службы.
  До 901 года числился он и в редакционном совете "Вопросов философии и психологии", при Л. М. Лопатине, нашем "враге"; но и там он показывал "кукиши": звукосочетание "Ницше" в сем месте в 1901 году звучало как кукиш, а он напечатал статью, разбирая толково смысл Ницше184.
  Увидел Рачинского я на заседании, посвященном памяти философа Преображенского; после маститых мужей вдруг на кафедру выскочил муж седоватый и быстрый; блистая очками, махая руками в огромную аудиторию, он глухим, лающим голосом начал выкидывать море взволнованных слов, набегая на слово словами, стирая словами слова; взволнован я был; от Соловьева же слышал:
  - "Рачинский Г. А. - одинокая умница".
  Мне передали, как он появился впервые за чайным столом Соловьевых, совпав с Кобылинскими, тоже впервые явившимися.
  Он - холерик; жестикуляция - тарантелла; слова и движенье, ломая друг друга, как смазываясь, дают - мельк экрана кино, - фыки, дымы и сверки цитат способны ввинтить с непривычки мигрень в висок; Кобылинский, Лев, живя у меня, заставлял меня падать в диван от верча и жестов своих; увидя, что пал, припавши к груди, он ер-зом и прыгом вгонял в каталепсию. Братец Сергей, раз явившись ко мне часов в восемь, застав полный стол, а меня - в разговоре, ко мне привалясь, растоптав разговор, начал что-то доказывать: в ухо; и тотчас стол, полный гостей, закрылся в тумане; я впал в каталепсию, еле следя: стол пустеет, пустой; гасят лампы-настенники, кроме одной; затворяются двери в гостиную и в коридор; гаснет лампа, последняя; мрак; только в ухо бьет голос, как костью; вдруг - возглас матери издалека (из постели):
  - "Да что ж это?"
  Уже проснулась она, отоспавшись: тут я пробуждаюсь и чиркаю спичку: гляжу - пять утра; Кобылинский, Сергей, мысль свою, им начатую в десять вечера: доизложил.
  - "Поздновато... Поговорили!"
  Напомнив читателю о характере Кобылинских, упомяну об явлении Рачинского: в дом Соловьевых.
  Кобылинские, появись к Соловьевым впервые, ткнув хозяевам руки, себя перебили, сцепясь в долгом споре; вдруг звонок; что-то затопотало в переднюю ботиками; братец Лев произнес: "Ницше". Из шубных, медвежьих мехов тотчас вывалилось седоватое нечто в очках, меж сцепившихся братьев; и шесть рук, шесть ног, - взрывы дыма: из тявков! В сплошном телотрясе прошел этот вечер; Соловьевы молчали испуганно перед сцепившейся троицей, вылетевшей только к часу в переднюю: скатиться с лестницы и спорить на улице; в передней просунулась лысина Льва на Сережу - спросить:
  - "Кто это?" - пальцем в О. М. Соловьеву.
  - "Да мама же моя".
  - "А".
  И Лев - вылетел.
  С тех пор стал Рачинский бывать у С. М. Соловьева; я дивился дарам седоватого Дамаскина:185 он подмигивал мне моей же "Симфонией"; и ласково звал: к себе в гости; так я оказался в уютной квартирке, в ней встретив певицу Оленину и ее мужа, д'Альгейма186.
  Рачинский мне связан с кривым переулком Пречистенки.
  Градация домиков: синенький, одноэтажный, с заборчиком, с садом; за ним, отступя, занавесясь рядком тополей, желтоватый и белоколончатый каменный дом с барельефами; шестиэтажного куба, слепого и глохлого, бок; ниже, выше и ниже, - зеленый, белясый и розовый, - домики, с колониальною лавкой; забор, убегающий влево, с отдером доски, позволяющим видеть: склад дров; лед не сколот; и - трясы ветвей, крики галок, над тумбами, - около церкви Покрова Левшина, сереброглавой, четырнадцатого столетия, - с сутуловатеньким, глухим священником: ста пяти лет; его правнуки сидели за... музыкой Скрябина и спорили о Метнере; наискось - блеск изразцов сложил голову; дом строил, наверное, Шехтель, коли не Дурнов.
  Кое-где пробежит пешеход; генерал Щелкачев чешет мимо; Истомина, бледная барышня, за угол скроется; Эл-лис в шубенке с чужих плечей дергает: в Неопалимовский; к вечеру в саночках едет кудрявый Бердяев; и - шапка в мехах; и под мехом вихляются черные кудри, серебристые снегом. И ходит расчесанный, мытый козел, перевязанный лентой, бодает прохожих с большим удовольствием.
  Левшинский, Мертвый, Обухов, Гагаринский? Точно не знаю; но знаю: в домах этого пречистенского переулочка было жунденье - "святися, святися" - меж водкою и меж селедкою; перед закусочным столиком сидел застенчивый, пристальный и коренастый Серов.
  Всюду быстрым, танцующим шагом с седою улыбкой Рачинский влетал, оправляя свой галстук, склоняясь к руке, и над ухом жундел, точно шмель над цветком: он врачу, коммерсанту, профессору, барыньке бархатным очень
  невнятным густым тембром голоса мед свой с пыльцою нес в ухо, как шмель в колокольчик вникая; и слышалось:
  - "Первосвященник, надев - Урим-Туним... Бара берешит... Бэт харец..." - сыпал текстами: по-итальянски, еврейски, немецки, по-русски.
  Устав, впав в невроз, поднимал, точно жужелжень му-ший; мозаика пестрых цитат в ускорениях голоса перетрясалася: каша во рту!
  Появлялся Петровский; и, бережным жестом извлекши, его увозил. Один критик в 1902 году назвал Рачинско-го балаболкой, забывши, что - всякие есть; и тимпаны, и гусли, если угодно, суть балаболки; но я их предпочту критику-пошляку; среди Булгаковых и Трубецких был единственный он песнопевец; его гимны о культуре - д'Альгейму, Морозовой, Метнеру доселе мне памятны; средь "Дома песни", в "Эстетике" - он поражал жизнью нас; пестун всех нас, в известный период вынашивал он наши молодые стремления; в часы же досуга писал он стихи: грустны и строги строчки его антологий; пародии на Алексея Толстого (поэта) - и сильны и звучны; один из первых он оценил Брюсова, Блока; от Мережковских его воротило; Евгению Трубецкому меня объяснял.
  Роль Рачинского, певшего в уши старопрофессорской Москве о культуре искусств, ей неведомой, в свое время была значительна.
  Бывало, придешь к нему: из кабинетика он, припадая на ногу, выходит, сжимая толстейшую, скрученную им же самим папиросу; свисает гладчайше короткая синяя широкоплечая, короткобортная курточка; и расплываются пухлые губы на белопухлявом, а то красно-розовом (коли - приливы) лице; припадая стриженою бородкою к уху, он теплую руку кладет на плечо:
  - "Сотвори господь небо и землю... Бара берешит Элогим".
  И раввины московские перед лицом Иеговы проорали не раз благодарность Рачинскому, их выручавшему; чтим был раввином Мазэ; чтил раввина Мазэ; дервиш с дервишем и Далай-лама тибетский он с Далай-ламой тибетским; к столу ведет; за столом - жена, Т. А.
  - "Тт... прекрасно... И Поццо... Тт... т... И Мазэ... и владыко с Маргошей... Тт... тт... И Мюрат... И Паппэ... И... давайте все вместе".
  Что вместе?
  Давайте все, кому не лень, - В Москве устроим Духов день!
  Бескорыстно-взволнованный, благородно-восторженный Поццо - студент - соглашается; А. С. Петровский - кривится.
  - "Вы что?"
  - "Не люблю болтовни!"
  Г. А. любили: кого любишь, над тем и подтруниваешь; я рассказывал в лицах, как был в кабинетике заперт на ключ в час обеда меня посекавшим за рифмы "стеклярус" и "парус" Г. А.; не понравились рифмы - "парус - стеклярус"; 187 снобизм! Бильбокэ! Заперевши, отчитывал.
  - "Я говорю тебе, вам: вы оставьте-ка - паф! - бильбокэ".
  Отпустил бы! А то - без обеда... шалишь! Вспомнил, что едет куда-то; достал свой сюртук, снял пиджак, продолжая отчитывать:
  - "Парус - стеклярус"... - Паф! - Вспомни, а что в "Аналитике" Канта188 стоит? Не "ветер" не "сетер" небось!.. Что сказал Шопенгауэр? Не "бисер - людьми-сер".
  И тут снял штаны:
  - "Можешь ли привести мне различия первого и второго издания "Критики"?.. Можешь, - спустил он кальсонину, нижнюю, - то и подкидывай рифмами "парус - стеклярус".
  И - скинул сорочку: в костюме Адама, в очках, с папиросой стоял, посекая меня за изысканность рифм и взывая к различию кантовских "Критик"; супруга, Т. А., колотилась в дверь.
  - "Гриша, поздно: скорей... Отопри, опоздаешь".
  - "Брось, Танькин!.. С Борис Николаичем мы обсуждаем".
  Достав из комодика нижнюю чистую пару, облекся; облекся в крахмал; достал чистый платок, стал опрыскивать одеколоном себя: в сюртуке, черном, длинном, свисающем фалдами, вырвался в двери со мной; мы - на улицу; я - на Арбат, чтоб к обеду попасть... Стой - куда? Он силком усадил на извозчика; и прочь от Арбата повез. Спрыгнуть? Как бы не так. Держал за руку; так - до Мясницкой, где бросил в подъезде какого-то дома, руку сунув рассеянно; в дверь пронырнул; дверь захлопнулась; я же голодный тащился с Мясницкой пешком: денег не было!
  Раз рано утром ворвался он к Метнерам, на полотеров, сдвигающих мебель, наткнувшись; ему тотчас представилось, что стулья - полки; сдвинув их, объяснял: так стояли полки перед Карлом Двенадцатым; и между двух полотеров, вихрами мотающих, пляшущих, зарецитировал Карлу Петровичу Метнеру:
  Швед, русский - колет, рубит, режет189.
  Распевы о Гете, о Данте, о Канте и тучи цитат из "отцов", из литургики, изображенные в лицах церковные таинства как продолжение арии хором, уже перешли в пред-седательствование, в приветствия - Брюсову, Герману Когену, Матиссу, Верхарну, Морису Дэни, Боборыкину; всюду совали ему колокольчик; и всюду, поднявшись, звенел: "Заседанье открыто". И - "слово предоставляется"; второстепенное дело - кому: Эрну, Булгакову, биокосмисту иль - Фуделю; стиль, ритуал, председательствование в Р.Ф.О.;190 и он, Дамаскин, взвивший гусли, - запел; дай гитару, - с ней пел бы; антифанатичный, не "столп", но подпертый насильно "столпами" - Булгаковым, Эр-ном, - он стал детонировать, фыркая и извлекая фальшивые звуки; бывало, - багровый, с надутыми жилами, он запевает: "Святися". А как - "Не таи рыданье" - выходит.
  Готовясь к открытию заседания, фыркая дымом, метается он: от угла до угла; шебуршит листом белым, опрашивая: "Оппонируете?" Тычет руку направо входящему "члену", вытягивая свою шею налево, жундит в ухо Эрну, толкаясь в толпе, через зал, подзывая кивочком меня; и все сразу; оказываясь меж Бердяевым и меж Булгаковым, одновременно беседует с ними, с двоими: с Булгаковым - жестами рук, а с Бердяевым - жестами ног; сам же слово обдумывает; и вдруг рывом - ко мне:
  - "Ну, Борис Николаевич, - я - начинаю; скажу-ка им всем: "Петр Бернгардович, я, зверь матерый... Святися, святися!.." Скажу им - в носы: и Бердяева выпущу: он им покажет язык; номер - два: выпускаю тебя: "Куси, пиль!.." Ты, наверное, - переборщишь: Эрна я - за бока: "Куси Белого". Ну... Пора: с богом!"
  В Р.Ф.О. его просто затуркали; прежняя роль - педагогика свободомыслия - шла к нему более; слабую точку нащупавши (Кант не доучен), бывало, гвоздит:
  - "Можете всякими - паф - запускать ананасами в небо191, коль "Критику чистого разума" знаете".
  Или, нащупав, что в Канта ушел:
  - "Кант да Кант... Как писали-то, - а? "Голосил низким басом..." - Паф-паф! - "В небеса запустил ананасом". - Паф!.. - Это вот я понимаю: паф!"
  К каждому он приставал с дополнительной краскою, синтеза требуя, силяся нас синтезировать; выглядел же синкретистом, порою срываясь и позднюю Александрию являя; и древний археец, Нилендер, стенал; Киселев клонил нос в "Инкунабулы"; в этом стремленье к абстрактному, все еще, синтезу он ударялся: лбом в лоб; Кобылинский кричал: "Нни-каких!" И они друг пред другом друг друга затопывали, как зенит и надир, отрицая друг друга, но втайне притягиваясь друг ко другу, как два двойника, как две тени искомой конкретности, не находимой Рачин-ским и Львом Кобылинским; отсюда и рявки:
  - "Тоска Кобылинского, Левки, с тоскою Рачинского, Гришки, сливаются - паф! - в мировую тоску!"
  Неудачник он был, как все мы, "аргонавты", как Метнер, Петровский, Нилендер, - расплющенные двумя бытами, фыркающие на труды, юбилеи; и - гордые рубищем.
  Беседы с Рачинским в уютной квартирочке впаяны в воспоминанья мои как пиры с Э. К. Метнером, как повисанье над бездной с Л. Л. Кобылинским; бывало, сидит кто-нибудь: или - криво помалкивающий, иронический, кряжистый и белокурый Серов, с добродушием щурясь на нас; он - друг детства Рачинской; 192 или владелец типографии А. Н. Мамонтов; или сухой и седой Остроухое, смущающий молокососа, меня; или Оленина, сестра певицы; или Д. Д. Плетнев, не профессор, еще молодой и талантливый доктор, худой, молчаливый и едкий; он пуговкой носика, усиками выражает особое мнение; или профессор Л. А. Тарасевич; или с лицом Мюрата, потомок Мюра-та - Сергей Казимирович Мюрат, кузен П. И. д'Альгейма, учитель французского, - худой, культурный, протонченно вежливый невероятный чудак; или В. С. Рукавишникова, "Варя", сестра поэта; звонок: и певуче звучит из передней:
  - "Ратшински... Э бьэн!"193
  И Петр Иваныч д'Альгейм изумительными разговорами о символисте Вилье де Лиль-Адане, о песенных циклах, о Шуберте или Мусоргском перебивает Рачинского; оба мы, рты разевая, внимаем д'Альгейму: как мэтр Вильон он!
  Я учился культуре: в квартире Рачинского.
  Останавливаюсь на ряде тогдашних новых друзей; они мне семинарий по классу культуры, или - проблемы увязки: моих личных знаний со знаниями, мне показанными в живом опыте; литературные, даже научные интересы - еще не культура, пока они - замкнуты.
  Мне размыкал Кобылинский круг личного опыта и наблюдений, врываясь со списочком книг, где стояло: Маркс, Меринг, Рикардо, Бернштейн, Шмоллер; Рачинский является с "Гарнаками"; Метиер культуру Германии вскрыл, разъясняя, как музыка, мысль и поэзия великолепно увязаны; чтоб не думал я, что вся культура - Германия, встал утонченный француз, Пьер д'Альгейм, - с Ламартином, Ронсаром, Раблэ и т. д. В. В. Владимиров выдвинул - проблему формы; культуру стиха раскрыл Брюсов; уж Фохт беспокоил подобранной полочкой книг: по теории знания; скоро явились: Нилендер и В. И. Иванов; и Роде, и Фразер, и Бругман возникли тогда; возникали: отец с своим Лейбницем, с аритмологией; а Гончарова - с проблемой Востока; и даже полезен был Эртель, подчеркивая: знать Гиббона и Моммсена - надо.
  Обстанья моих интересов другими растягивало во все стороны, не позволяло заснуть в круге книг, мной отобранных; и голова кружилась, рябило в глазах! Но царили еще: Стороженки и Янжулы, не оставляя нам пяди "культуры"; Арбат нас сжимал.
  Чем он был? Фоном всех разговоров; Арбат не менялся. Арбат 901 года - такой же, как в прошлом столетии.
  Жить, как мы жили, в обстаньи Горшковых, Мишель-Комарова и Выгодчиковых, - нельзя! И картина сознания без к ней приложенного, как виньетки, Арбата восьмидесятых годов (он Арбат и 901 года) - неполная.

Другие авторы
  • Струговщиков Александр Николаевич
  • Полежаев Александр Иванович
  • Ишимова Александра Осиповна
  • Энгельгардт Егор Антонович
  • Аксаков Сергей Тимофеевич
  • Нарежный В. Т.
  • Тургенев Александр Иванович
  • Хлебников Велимир
  • Тихомиров В. А.
  • Симборский Николай Васильевич
  • Другие произведения
  • Лондон Джек - Леонид Андреев. О Джеке Лондоне
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович - Рассуждение о восьми исторических драмах Шекспира, и в особенности о Ричарде Третьем
  • Венгеров Семен Афанасьевич - Решетников Ф. М.
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна - Карло Гоцци. Царь джиннов, или верная раба
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Страсть сочинять, или "Вот разбойники!!!" Водевиль... Переделанный с французского Федором Кони
  • Ушинский Константин Дмитриевич - Лекции в Ярославском лицее
  • Хомяков Алексей Степанович - Н. Бердяев. А. С. Хомяков как философ
  • Мильтон Джон - Потерянный рай
  • Андреев Леонид Николаевич - Большой шлем
  • Вяземский Павел Петрович - Письма и записки Оммер де Гелль
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 788 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа