Главная » Книги

Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Дикая дивизия

Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Дикая дивизия


1 2 3 4 5 6 7 8

  

Брешко-Брешковский Николай Николаевич

Дикая дивизия

  

Вместо предисловия

  
   В советской и зарубежной историографии монархическому правлению Николая II да и всей более чем 300-летней династии Романовых отведено немало томов - научных и литературно-художественных. Как известно, Николай II отрекся от престола; от трона отрекся и его младший брат - великий князь Михаил Александрович. 17 июля 1918 года Россия впервые проснулась без бывшего императора: он был расстрелян в подвале Ипатьевского дома (Екатеринбург); в ночь с 12 на 13 июля того же года Михаил Александрович Романов был расстрелян в лесу под Пермью.
   ...Первая мировая война 1914-1918 гг. Одно из основных сражений на русском (восточном) театре военных действий развернулось тогда на юго-западе против войск Австро-Венгрии. Галицийская битва - август-сентябрь 1914 года - явилась крупной военно-стратегической победой России. Русская армия продвинулась вглубь на 230-300 километров, захватила Галицию {Галиция - территория совр. Львовской, Ивано-Франковской и Тернопольской обл.} и ее главный город Львов. На фоне этих событий и разворачивается действие романа "Дикая дивизия", прежде всего в первой его части.
   Чем была вызвана необходимость у автора дать своему произведению такое название, читатель узнает без особого труда из самого контекста. Однако хотелось бы обратить внимание на высказывание одного из героев - Юрочки Федосеева. Оно свидетельствует, что дивизия состояла из подлинных патриотов. В беседе с Ларой Юрочка с запальчивой искренностью говорил: "У нас и рыцари долга и чести. Эти горцы, идущие на войну, как на пир, на праздник!.. А сухие старики, увешанные Георгиями еще за турецкую войну..."
   С особой гордостью носил Георгиевский крест и сам командующий дивизией великий князь Михаил Александрович {Великий князь Михаил Александрович. Второй брат государя родился 22 ноября 1878 г. В 1898 г. произведен в корнеты лейб-гвардии кирасирского Ее Величества полка, где нес строевую службу и командовал эскадроном. После морганатического брака с женой сослуживца, госпожой Вульферт, урожденной Шереметьевской и получившей титул графини Брасовой, принял в командование 17 гусарский Черниговский полк в г. Орле. Назначенный через три года командиром кавалергардского полка, за освященный церковью мезальянс, подвергнут опале, лишению некоторых прав и высылке из пределов России. С началом первой мировой войны возвращен и получил в командование Дикую дивизию. За личное мужество пожалован орденом Св. Георгия 4 степени.}.
   Н. Н. Брешко-Брешковский в романе отдает дань храбрости великого князя, который, несмотря на то, что являлся фактически прямым престолонаследником и мог вести спокойную жизнь, "всегда хотел быть там, где опасно и где противник развил губительный огонь. Толкала Михаила в этот огонь личная отвага сильного физически, полного жизни спортсмена и кавалериста, затем еще толкала мысль, чтобы кто-нибудь из подчиненных не заподозрил, что своим высоким положением он желает прикрывать свою собственную трусость. А между тем если подчиненные и упрекали его, то именно в том, что он часто без нужды для дела и для общей обстановки стремился в самое пекло".
   Через весь роман красной нитью проходит лирическая тема - отношения петербургской великосветской красавицы, богатой вдовы Лары и Георгиевского кавалера - ротмистра Тугарина. Книга насыщена значительным бытовым материалом той далекой поры, что, безусловно, придает ей познавательную ценность да и особый колорит. Автор пунктирно, не злоупотребляя излишними деталями, намечает еще одну проблему тех лет - формирование белогвардейской Добровольческой армии (ДА), у истоков которой стояли генералы А. Деникин, Л. Корнилов, М. Алексеев, бегство с разбитыми Красной Армией остатками войск последнего главкома ДА барона Врангеля из Крыма и первые годы русской эмиграции в Париже.
   Следует, пожалуй, здесь вспомнить горькое признание одного из трезвых и умных историков русского зарубежья Федора Степуна, который оказался изгнанным в числе других деятелей русской культуры из СССР в 1922 году. Он высказался тогда в парижском журнале "Современные записки": "Но вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и все-таки так: изгнанием в Европу мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, "русские европейцы", очевидно, любили ее только как прекрасный пейзаж в своем "Петровом окне"; ушел родной подоконник из-под локтей - ушло очарование пейзажа. Нет сомнения, если нашей невольной эмиграции суждено будет затянуться, она окажется вовсе не тем, чем она многим в России казалась, - пребыванием в Европе, - а гораздо более горшей участью, пребыванием в "торричеллиевой пустоте".
   В этой "пустоте" и оказались многие герои романа Н. Н Брешко-Брешковского.
   Судьба литературных героев повествования тесно переплетается с военными и политическими деятелями - это великий князь, генерал Корнилов, Троцкий, Керенский, Родзянко. Некоторые из этих людей в той или иной степени были причастны к корниловскому контрреволюционному мятежу 25-31 августа 1917 года. Напомним, что эта акция была предпринята верховным главнокомандующим Л. Г. Корниловым с целью разгрома революционных сил и установления военной диктатуры в России. Корниловщина была ликвидирована Красной Гвардией на подступах к Петрограду. Тема "корниловщины" нашла свое место и в книге Брешко-Брешковского. Располагая обширным фактическим материалом, автор, прежде всего, постарался, например, окарикатурить Керенского, назвав его "Бонапартиком в бабьей кофте", показав его никчемность и беспомощность.
   "В панике заметался Смольный.
   - Корнилов бросил на Петроград своих черкесов.
   - Этот царский генерал желает утопить революцию в крови рабочих!
   - Предатель Савинков {Савинков Б. В. (1879-1925). Во Временном правительстве был товарищ (заместитель) военного министра.} заодно с Корниловым!
   - Арестовать Савинкова!
   С грохотом помчались набитые матросами грузовики. Но Савинкова нигде нельзя было найти. Он исчез.
   - Подать Керенского сюда!
   Сероземлистый, дрожащий примчался Керенский в Смольный на автомобиле императрицы Марии Федоровны {Имеется в виду вдовствующая императрица, мать последнего русского царя Николая II, супруга умершего в возрасте 49 лет от почечной болезни Александра III.}. Троцкий, с поднятым кверху клоком бороденки, топал ногами, орал:
   - Вы продались царским генералам! Вы ответите за это перед революционной совестью!
   Керенский оправдывался, как мог. Его революционная совесть чиста. Он сам только что узнал об этом реставрационном походе на Петроград. Вернувшись в Зимний дворец, он выпустит воззвание ко "всем, всем, всем", где заклеймит Корнилова изменником и предателем.
   Пообещав прислать воззвание в Смольный для корректуры, Бонапартик отправился сочинять свое "всем, всем, всем..."
   Вот в этой непростой обстановке В. И. Ленин пропагандировал со своими единомышленниками в массах идею о том, что исключительно диктатура пролетариата способна решить проблемы государства и революции. Ну а Корнилов, назначенный верховным главнокомандующим, в блоке с Керенским до поры до времени спали и видели военную диктатуру. 26 октября 1917 года Временное правительство было свергнуто.
   А теперь коснемся некоторых аспектов жизни и творческой судьбы автора. Историки утверждают, что каждая биография не только индивидуальна, но и всегда актуальна, ибо это нераскрытая книга добра и зла. любви и ненависти, озарения и озверения; человек по своей сути двойственен испокон веков. Думается, что задача писателя - стараться помочь заблудшим людям отрешиться от пагубных, худших качеств и вызвать к бытию те самые добрые начала, которые в любом случае заложены в каждом. Разумеется, писатель пользуется в своем творчестве арсеналом собственных средств, и при всей их позитивной литературной направленности определенную роль играет социальная принадлежность автора. Эта концепция впрямую относится и к писательской судьбе Брешко-Брешковского.
   Николай Николаевич Брешковский (1874-1934 гг.), - происходит из старинного украинского дворянского рода. Его мать, Екатерина Константиновна (урожденная Вериго, 1844-1934 гг.) - одна из организаторов и лидеров партии эсеров, публицист, автор многих мемуаров, прозванная в начале XX века "бабушкой русской революции". Она родилась в семье отставного гвардии поручика, бывшего прототипом Германна в пушкинской "Пиковой даме". Ее жизнь сопровождалась бесконечными арестами, ссылками и побегами. В 1903 году эмигрировала, читала в США лекции о борьбе с царизмом. После февральской революции энергетично поддерживала А. Ф. Керенского. Октябрьскую революцию 1917 г. встретила враждебно. Позднее из Петербурга вновь выехала за границу где ратовала за подготовку новой интepвeнции против Советской России.
   Фактически лишенный семьи Николай с детских лет рос в семье дяди В. К. Вериго в Заславле на Волыни. После окончания Ровенского реального училища (1893 г.) переехал в Петербург, где поступил в акцизное ведомство контролером табачной фабрики. Через два года оставил службу и стал профессиональным литератором.
   С начала 1900 года Брешко-Брешковский выступает с многочисленными публикациями о спорте, человеческих судьбах, модах и т. п. в газетах "Биржевые ведомости", "Русское слово" "Голос Москвы", журналах "Звезда", "Север", "Нива", "Огонек", "Синий журнал" и ряде других. Иногда спрашивают, почему Николай Николаевич то носил фамилию Вериго, то Брешковского и, наконец, - Брешко-Брешковского, В ответе исследователи ссылаются на традицию японских художников, которые в течение жизни меняли трижды свое имя, дабы "лучше познать собственное Я". Так и Брешко-Брешковский "познав себя", вдруг изменил бытописательству и принялся за критические статьи в области живописи - занимался творчеством В. Е. Маковского, В. В. Верещагина, В. И. Сурикова, М, Нестерова, Г. И. Семирадского. В его биографии мы находим и попытку стать редактором-издателем: Брешко-Брешковский выпустил в 1906 году четыре номера иллюстрированного журнала "Огни".
   Несколько романов он написал о людях искусства, в том числе "Записки проходимца", "Прекрасный мужчина" и другие. Большой популярностью и широким спросом пользовались его книги, посвященные спортивной карьере бoрцов: "Чемпион мира", "Гладиаторы наши дней", "Чухонский бог". А. И. Куприн неоднократно отмечал хорошее, без всякой натяжки знание автором быта борцов, "читабельность" произведений; А. А. Блок, который в то время интересовался борьбой, считал возможным "читать с увлечением... пошлейшие романы Б.-Б.". Более резкие суждения высказывал о литературной фактуре "спортивных" произведений Брешко-Брешковского В. Г. Короленко. У персонажей Б.-Б. "нет ни характеров, ни физиономий, а есть только мускулатура, зычный голос и большее или меньшее умение "брать на передний пояс" и "строить мосты".
   Очередным увлечением весьма плодовитого писателя явилось создание повестей на тему о скандальной изнанке светской жизни: "Записки натурщицы", "В потемках жизни". А. И. Куприн, правда, видел в них "холодно риторичную, искусственно взвинченную, вымученную" порнографию. Как же реагировал на подобные "приговоры" Брешковский? Очень просто: "Я пишу для невзыскательного городского читателя. А он не руководствуется мнениями строгой, серьезной критики".
   Руководствуясь, хотя и не всегда, подобным воззрением на творчество, писатель принялся разрабатывать новый "шпионский" жанр. Из-под его пера выходят "Шпионы и герои", "Гадины тыла", "В сетях предательства", "Ремесло сатаны", "Танцовщица Лилиас", "Позор династии", "Дочь Иностранного легиона".
   В 1910-е годы художник с огромным подъемом подвизается в кинематографе. Он стал первым в России профессиональным писателем, приглашенным для написания сценария, участвовал в создании фильмов и в качестве режиссера.
   После 1920 года, в эмиграции, он опубликовал свыше тридцати романов. И вот здесь стоит подчеркнуть, что до той поры, пока писатель жил в России, являлся ее гражданином, это обстоятельство, естественно, накладывало на его творчество да и поступки целый ряд моральных обязательств и даже ограничений. Когда же он оказался в зарубежье, то стал абсолютно свободен от принципов и воззрений гражданина своей страны. Да и вообще, в это время он больше стал разделять идеологические воззрения своей матери в последней эмиграции, так что трудно было требовать от Брешко-Брешковского позиции радетеля революционных идей.
   Мы также можем сколько угодно говорить об изъянах в творчестве писателя начала и середины девятисотых годов. Однако сегодня, когда возвращаются из залов специального хранения на стенды библиотек и прилавки магазинов "арестованные" еще недавно книги, когда мы все больше рассказываем о судьбах неизвестных зарубежных писателей-соотечественников, творивших в эмиграции, произведения Брешко-Брешковского приобретают значимую общественную ценность. В романе "Дикая дивизия" перед нами проходит подлинная "хроника текущих событий" тех дней, что может быть, на наш взгляд, расценено как определенный вклад в историю, культуру, политику прошлого, спроецированный на наше время. Вот поэтому, думается, мимо этого романа вряд ли стоит проходить.

В. Кассис

  

Часть первая

"Под тремя золотыми львами"

  
   Каждый маленький, глухой городишко австрийской Галиции желал походить, если даже и не на Вену, эту нарядную столицу свою, то, по крайней мере, хотя бы на Львов. Подражательность эта выявлялась, главным образом, в двух-трех кафе, или, по-местному, по-польски, - в цукернях.
   Пусть в этих цукернях выпивался за весь день какой-нибудь жалкий десяток стаканов кофе с молоком, съедалось несколько пирожных, и местные чиновники играли две-три партии на биллиарде. Пусть, но и кофе, и пирожное, и сухое щелканье шаров в дыму дешевых сигар и папирос - все это вместе давало бледный отзвук той жизни, которая бурлит и клокочет в блестящей, прекрасной и недосягаемой Вене.
   Когда началась война и русская армия заняла Галицию, дела местных каверень не только поправились, а побежали в гору. Кофе и пирожное отошли в историю. Щедро платившие русские офицеры пили старое венгерское вино, ликеры и шампанское, а сухое щелканье биллиардных шаров не смолкало с утра и до поздней ночи.
   Так было везде, так было и в местечке Тлусте-Място, где стоял штаб туземной кавказской конной дивизии. Более интимно и более сокращенно ее называли Дикой дивизией.
   В цукерне "Под тремя золотыми львами" переменился хозяин. Прежний старый седоусый поляк с приятными манерами, - продав свое дело, уехал куда-то, а вместо него появился господин, хорошо одетый, с военной выправкой, с ястребиным профилем помятого лица и с тонкими губами. Он был вежлив, но у Него не было мягких, профессиональных манер седоусого пана.
   По-русски он говорил почти свободно, хотя и с акцентом. Но когда офицеры Дикой дивизии, эти бароны, князья и графы в черкесках, говорили при нем по-французски и по-английски, никто из них не подозревал, что хозяин владеет не только этими языками, но еще и чешским, "сербским, румынским и даже турецким.
   Ему не сиделось на месте. Он часто ездил в Тарнополь и в Станиславов. В этих городах у него тоже были свои цукерни, конечно, более шикарные, чем "Под тремя золотыми львами", Но с тех пор, как фронт утратил свою подвижность, затих, и штаб Дикой дивизии надолго обосновался в Тлусте-Място, обладатель ястребиного профиля основательно засел "Под тремя золотыми львами".
   Цукерня помещалась в бельэтаже небольшого кирпичного особняка. Надо было подняться по деревянной лестнице, расшатанной и скрипящей с тех пор, как ступеньки ее неустанно попирались тысячами, десятками тысяч ног в кавказских чувяках и в сапогах со шпорами.
   В первой комнате - столики и буфет, а за буфетом дебелая блондинка. Во второй комнате - два биллиарда. В остальных комнатах - квартира хозяина
   И вот в эту летнюю ночь, когда после одиннадцати цукерня была закрыта и над стеклянной дверью уже не звенел колокольчик на железной пружине, хозяин принял в своем кабинете позднего гостя.
   Этот посетитель - фельдшер Дикой дивизии в серой суконной черкеске и с большим кинжалом на животе. От черкески и кинжала воинственный вид фельдшера Карикозова мало выигрывал. Черкеска сидела на его несуразной фигуре отчаянно, а кинжал был ему только помехой. Карикозов был человек путаной и сбивчивой национальности, называл себя то армянином, то кабардинцем, то осетинцем, в действительности же не будучи ни тем, ни другим, ни третьим. Череп его имел форму дыни с большим плоским лбом. Лицо с носом-картофелиной, резко асимметричное. Одна половина не сходилась с другой. Левый глаз ниже правого, и в таком же соответствии и брови, и линия рта. В общем - восточная внешность, но сказалась в фельдшере Карикозове менее всего в смысле породы и более всего вырожденчески. Такие типы в Константинополе приставали к европейским туристам, таинственно обещали ввести их в гарем какого-нибудь паши и, вместо гарема, вели в публичные дома Галаты, где они получали известный процент с каждого "гостя".
   Хозяин цукерни "Под тремя золотыми львами" сел, закурил сигару и только потом неохотно предложил сесть человеку с большим кинжалом.
   Обладатель ястребиного профиля опытным, холодным, прищуренным взглядом всматривался в посетителя.
   "Глуп, туп и лукав", - решил он. А посети тель напряженно молчал, и от этого напряже ния и еще от сильной охоты угодить его лоб -дыня вспотел.
   - Ваша фамилия Каракозов?
   Хозяин цукерни коснулся больного места : фельдшер злился, когда искажали его фамилию и все лицо вместе с бровями и ртом пришло в движение, и он заговорил хрипло и резко, с ак центом актеров, выступающих с армянским анекдотами:
   - Па-слюшайте, господин, очень вас прошу - я не Каракозов и не Киракозов... я Карикозов, нанимаете, Карикозов!
   Подобие улыбки тронуло тонкие губы, но холодными оставались глаза.
   - Хорошо, я буду помнить: вас зовут Каракизовым. Так вот, Каракизов, если вы будете доставлять интересные сведения, я буду вам хорошо платить.
   - Почему не интересно? Всегда будет интересно! - пообещал фельдшер.
   - У вас есть какое-нибудь отношение к штабу дивизии?
   - Очен бальшой атношение. Старший писарь на оперативные отделении мой первый друг.
   - Да, это очень хорошо... Но только соблю дайте осторожность, чтобы не влопаться. А эта ваша дружба, на чем же она основана?
   - Я его лечу от один неприятный балезнь... Даже очень нехороший балезнь... Вновь сухие губы дрогнули улыбкой.
   - Лечите же его подольше. Пациент всегда заискивает перед своим врачом и поэтому - болтлив. А скажите, Каракозов, виноват, Карикозов, как поставлена охрана великого князя?
   - Известно! Конвой охраняет, а начальник конвоя, ротмистр Бичерахов, осетин. Великий князь очень храбрый: все вперед, все вперед! А только Юзефович, полковник, начальник штаба, не пускает. "Ваше высочества, говорит, - я вашай маменька-императрица слова дал, буду беречь ваша священни особа"... - Как следует охраняет! - Кроме конвоя, есть еще и тайная охрана?
   - Есть! Четире политических сыщик. Только он об этом ничего не знает, Михаиле.
   - Как вы сказали?
   - Михаиле, говорю! Наши туземци всадник так называют великий князь: "Наш Михаиле".
   Карикозов хотел еще что-то прибавить, но осекся, увидев, что собеседник его не слушает, думая о чем-то другом. Карикозов понял инстинктом: они хотят убить великого князя, уже потому хотя бы, что он брат государя. И фельдшер побледнел, и во рту у него пересохло, но не от каких-либо добрых человеческих побуждений, нет, а просто Карикозов струсил. Он был отчаянный трус.
   Хозяин открыл ящик письменного стола и вынул две новенькие сторублевки.
   - Вот вам аванс на расходы. Помимо директив, которые будут от меня получаться, доносите обо всем, что увидите и услышите. Не все, конечно, а то, что будет иметь военное значение. Возьмите же это...
   Фельдшер рукою, походившей на птичью лапку, с узловатыми, короткими пальцами, взял со стола деньги и зажал их под длинным рукавом черкески. Его лицо, отвратительное и без того, исказилось жадностью, и эта жадность подсказала ему:
   - Господин, еще спирт, магу, каньяк магу...
   - Не надо.
   - По дешевой цене...
   - Не надо!
   - Кокаин?
   Что-то блеснуло в холодных глазах человека с ястребиным профилем:
   - Кокаин принесите! Он встал.
   - Вас проведут черным ходом. И всегда приходите с черного хода. Переулок темный, узенький... там никогда никого не бывает...
   Фельдшер, очутившись в переулке и надвинув на глаза папаху, уверенный, что так его никто не узнает, подняв полы черкески, засунул в карман две скомканные сторублевки.
   - Для начала неплохо, - подумал он. А вторая мысль была. - Этот австриец прав, шельма, надо затянуть болезнь старшему писарю оперативного отделения...
  

Всадники из глубины Азии

  
   Русская, так называемая регулярная, конница всегда стояла на большой высоте. HO B то же время необъятная империя обладала еще и прирожденной конницей, единственной в мире по числу всадников, по боевым качествам своим.
   Это - двенадцать казачьих войск, горские народы Северного Кавказа и степные наездники Туркестана.
   Ни горцы, ни среднеазиатские народы не отбывали воинской повинности, но при любви тех и других к оружию и к лошади, любви пламенной, привитой с самого раннего детства, при восточном тяготении к чинам, отличиям, повышениям и наградам путем добровольческого комплектования можно было создать несколько чудесных кавалерийских дивизий из мусульман Кавказа и Туркестана. Можно было бы, но к этому не прибегали.
   Почему? Если из опасения вооружить и научить военному делу несколько тысяч инородческих всадников, - напрасно! На мусульман всегда можно было вернее положиться, чем на христианские народы, влившиеся в состав Российского царства. Именно они, мусульмане, были бы надежной опорой власти и трона.
   Революционное лихолетье дало много ярких доказательств, что горцы Кавказа были до конца верны присяге, чувству долга и воинской чести и доблести.
   Мы на этом в свое время остановимся подробно, а посему не будем забегать вперед.
   Только когда вспыхнула великая война, решено было создать туземную конную Кавказскую дивизию.
   С горячим, полным воинственного пыла энтузиазмом отозвались народы Кавказа на зов своего царя. Цвет горской молодежи поспешил в ряды шести полков дивизии - Ингушского, Черкесского, Татарского, Кабардинского, Дагестанского, Чеченского. Джигитам не надо было казенных коней - они пришли со своими; не надо было обмундирования - они были одеты в свои живописные черкески. Оставалось только нашить погоны. У каждого всадника висел на поясе свой кинжал, а сбоку своя шашка. Только и было у них казенного, что винтовки. Жалованья полагалось всаднику двадцать рублей в месяц. Чтобы поднять и без того приподнятый дух горцев, во главе дивизии поставлен был брат государя, великий князь Михаил Александрович, высокий, стройный, сам лихой спортсмен и конник. Такой кавалерийской дивизии никогда еще не было и никогда, вероятно, не будет.
   Спешно понадобился офицерский состав, и в дивизию хлынули все те, кто еще перед войной вышел в запас или даже в полную отставку. Главное ядро, конечно, кавалеристы, но, прельщаемые экзотикой, красивой кавказской формой, а/также и обаятельной личностью царственного командира, в эту конную дивизию пошли артиллеристы, пехотинцы и даже моряки, пришедшие с пулеметной командой матросов Балтийского флота.
   И впервые с тех пор, как существует русская военная форма, можно было видеть на кавказских черкесках "морские" погоны.
   Вообще, Дикая дивизия совмещала несовместимое. Офицеры ее переливались, как цветами радуги, по крайней мере двумя десятками национальностей. Были французы - принц Наполеон Мюрат и полковник Бертрен; были двое итальянских маркизов - братья Альбици. Был поляк - князь Станислав Радзивилл и был персидский принц Фазула Мирза. А сколько еще было представителей русской знати, грузинских, армянских и горских князей, а также финских, шведских и прибалтийских баронов? По блеску громких имен Дикая дивизия могла соперничать с любой гвардейской частью, и многие офицеры в черкесках могли увидеть имена свои на страницах Готского альманаха.
   Дивизия сформирована была на Северном Кавказе, и там же в четыре месяца обучили ее и бросили на австрийский фронт. Еще только двигалась она на запад эшелон за эшелоном, а уже далеко впереди этих эшелонов неслась легенда. Неслась через проволочные заграждения и окопы. Неслась по венгерской равнине к Будапешту и Вене. В нарядных кофейнях этих обеих столиц говорили, что на русском фронте появилась страшная конница откуда-то из глубины "Азии. Чудовищные всадники в длинных восточных одеждах и в громадных меховых шапках не знают пощады, вырезают мирное население и питаются человечиной, требуя нежное мясо годовалых младенцев.
   И сначала не только досужие болтуны в кофейнях, но, и штабные австрийские офицеры, имевшие о России более чем смутное понятие, готовы были верить, что страшные всадники действительно вырезают все мирное население и лакомятся детским мясом.
   Легенда о кровожадности всадников не только поддерживалась, а и муссировалась австрийским командованием, чтобы внушить волю к сопротивляемости мозаичным, разноплеменным войскам его апостольского величества императора Франца Иосифа.
   И когда эта "человеческая мозаика" начала сдаваться в плен, высшее командование наводнило армию воззваниями: "Эти азиатские дикари вырезают поголовно всех пленных".
   Воззвание успеха не имело. Ему никто не верил. Австрийские чехи, румыны, итальянцы, русины, далматинцы, сербы, хорваты батальонами, полками, дивизиями под звуки полковых маршей, с развернутыми знаменами переходили к русским.
   Наше повествование относится к моменту, когда после успехов и неудач русская армия, освободив часть Галиции, задержалась на линии реки Днестра. Дикая дивизия занимала ряд участков на одном берегу, более пологом, а к другому, более возвышенному, подошли и закрепились австрийцы.
  

Великий князь Михаил

  
   Фельдшер Карикозов не солгал человеку с ястребиным профилем: полковник Юзефович, крепкий, приземистый, большеголовый и широкоплечий татарин, следил, чтобы во время боев великий князь Михаил не вырывался вперед и не рисковал собой.
   Как только Юзефович был назначен начальником штаба Дикой дивизии, его потребовал к себе в ставку верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич.
   - Немедленно отправляйтесь в Киев. Вас желает видеть императрица Мария Федоровна.
   В Киеве императрица, обласкав Юзефовича, сказала ему:
   - Полковник, прошу вас как мать, берегите Мишу. Вы можете дать мне слово?
   - Мое слово солдата вашему величеству, я буду охранять великого князя по мере сил моих...
   Юзефович был верен своему слову. А держать слово было нелегко. Нужны были неустанная зоркость и внимание, настойчивость, надо было, кроме того, быть дипломатом, Действовать так, чтобы, во-первых, сам великий князь не замечал опеки над собой, а во-вторых, чтобы ее - этой самой опеки - не замечали все те, перед кем можно было поставить велико князя в неловкое положение. А он, как нарочно, всегда хотел быть там, где опасно и где противник развил губительный огонь. Толкала Михаила в этот огонь личная отвага сильного физически, полного жизни спортсмена и кавалериста, затем еще толкала мысль, чтобы кто-нибудь из подчиненных не заподозрил, что своим высоким положением он желает прикрывать свою собственную трусость. А между тем, если подчиненные и упрекали его, то именно в том, что он часто без нужды для дела и для общей обстановки стремился в самое пекло.
   Хотя польза была уже в том, что полки, видя великого князя на передовых позициях своих, воспламенялись, готовые идти за ним на верную смерть. Он одним появлением своим наэлектризовывал горцев. И они полюбили его, полюбили за многое: прежде всего за то, что он брат государя и храбрый джигит, а потом уже за стройность фигуры, тонкость талии, за умение носить черкеску, за великолепную посадку, за приветливость и за то, наконец, что у него была такая же ясная, бесхитростная душа, как у них, этих наивных всадников.
   И так же просто и ясно на виду, как под стеклянным колпаком, жил великий князь на войне. Обыкновенно генералы куда большим комфортом и блеском окружали себя.
   Вся свита Михаила не превышала двух-трех адъютантов. На походах он ютился в тесных мужицких халупах вместе с офицерами, а в дни трудных зимних боев в Карпатах спал в землянках и, питаясь консервами, заболел желудочной язвой.
   На длительных стоянках в городах и местечках, как то было в Тлусте-Място, он занимал две комнаты. Одна служила ему кабинетом и спальней, другая - столовой.
   Сам он, кроме минеральной воды, ничего не пил, и вино подавалось для свиты и для гостей - иногда приглашались к завтраку или к обеду командиры бригад и полков, а то и офицеры помоложе, из тех, кого Михаил Александрович знал лично и по совместной службе в гвардии, и по черниговским гусарам, коими он командовал около двух лет в провинциальном глухом Орле, куда был сослан за свой роман с женой ротмистра Вульферта, однополчанина своего по синим кирасирам.
   Теперь он был женат на бывшей мадам Вульферт морганатическим браком помимо воли своего брата-государя и царицы-матери.
   Супруге Михаила высочайше дана была фамилия Брасовой, даже без титула - знак исключительного неблаговоления.
   В этом домике под черепичной крышей, одноэтажном, наполовину выходившем во фруктовый сад, жил раньше австрийский чиновник; может быть, судья, может быть, нотариус, может быть, полицейский комиссар. С наступлением русских чиновник эвакуировался в глубь страны, дом опустел и теперь занят великим князем.
   Сегодня, кроме адъютантов и дивизионного священника, приглашен к завтраку еще и Юзефович...
   Скромные закуски вытянулись на тарелках и блюдах от края до края между приборами: масло, сыр, ветчина, редиска, холодное мясо. Старый придворный лакей, бритый и важный, в серой тужурке с металлическими пуговицами, больше идущий к дворцовым анфиладам, чем к этой низенькой комнате, вместе с другим лакеем, помоложе, покрыл весь стол громадным куском кисеи. Так было уже заведено в летнее время: перед тем, как садиться, когда кисея из белой превращалась в черную, густо облепленную мухами, великий князь с одной стороны, а с другой кто-нибудь из адъютантов - ротмистр Абаканович или полковник барон Врангель - быстро и ловко свертывали кисею, и все мухи попадали в мягкую прозрачную западню. Лакей уносил жужжащую кисею. Священник, обернувшись к иконе, читал молитву. Михаил Александрович занимал председательское кресло, и все рассаживались вдоль стола.
   Так было и на этот раз.
   И на этот раз, как и всегда, великий князь, по врожденной застенчивости своей, не овладевал разговором как старший по чину и по положению, а, вопреки этикету, к нему обращались и его занимали.
   Священник с длинными, светлыми волосами и светлой бородой; выжав на сардинку пять-шесть лимонных капель, повернул иноконописную голову свою к Михаилу.
   - Ваше, императорское высочество, приходилось вам когда-нибудь встречать германского кайзера Вильгельма?
   Бледное нежное лицо Михаиле вспыхнуло. Он всегда вспыхивал, с кем бы ни говорил, будь это даже простой всадник. Непонятная застенчивость в этом более чем светском человеке, атлетически сложенном, стальными пальцами своими рвавшем нераспечатанную колоду карт и гнувшем монеты. Необычайную силу свою он унаследовал от отца, Александра III. Но, увы, не унаследовал отцовской силы воли и уменья властвовать. Наоборот, у Михаила было отвращение к власти, а царственным происхождением он тяготился.
   Священник, все еще держа горбушку лимона, ждал ответа на интересовавший его вопрос. Он случайно во время войны попал в высокие сферы и хотел узнать то, чего в обычных условиях никогда не узнал бы.
   Михаил поднял глаза и как бы осветил всех мягким взглядом.
   - В обществе императора Вильгельма я однажды, провел около трех часов, это было летом, кажется, в 1909 году. Я тогда путешествовал по Германии.
   - Какое же впечатление он оставил о себе у вашего высочества? спросил священник, весь обратившись в слух.
   Михаил не сразу ответил. Ему не хотелось говорить дурно даже о том, кто сейчас воевал против России и был всегда врагом маленькой Дании, а следовательно, и царицы-матери как датчанки.
   - Мое впечатление?.. Как вам сказать, батюшка, за эти три часа - это было на германском броненосце в Киле - император Вильгельм успел несколько раз переодеться. Я его видел в штатском, видел в мундире немецкого адмирала и, наконец, в русской форме. Он ведь был шефом Выборгского пехотного армейского полка.
   - Фигляр, - тихо уронил мрачный Врангель.
   - Позер, - поддержал его ротмистр Абаканович с моложавым, почти юношеским лицом.
   - Хм... да.. Очень даже легкомысленно для такой высокой особы, молвил священник. Вошел Юзефович.
   - А вот и Яков Давыдович! - сейчас только вспомнил великий князь, что, прибор начальника штаба оставался пустым. Юзефович, уже видевший утром Михаила, сказав, как полагается: "Ваше высочество, разрешите сесть", занял свое место.
   С его появлением как-то подтянулись и адъютанты, и священник. Все они, побаивались резкого и самостоятельного Юзефовича. А тут он был еще не в духе и торопливо ел, посматривая на часы.
   Видя его нетерпение и угадывая, что он желает скорее остаться с ним с глазу на глаз, Михаил, как только был подан кофе, вставая, обратился к свите:
   - Господа, не беспокойтесь... Я пойду с Яковом Давыдовичем в кабинет.,
   И высокий, стройный, легкой и в то же время упругой походкой он исчез и соседней комнате, и вслед за ним вошел и закрыл дверь Юзефович.
   В домашней, не в боевой обстановке и начальник дивизии, и начальник штаба не носили кавказской формы. Юзефович был в английском френче, а великий князь в тонком парусиновом кителе с матерчатыми генеральскими погонами, в таких же парусиновых бриджах и в мягких желтых сапогах.
   - Садитесь, Яков Давыдович. Вы чем-то озабочены? Дурные вести? - И ясные глаза Михаила встретились с татарскими глазами Юзефовича.
   Начальник штаба ответил не вдруг. Да и нелегко было вдруг ответить. Из штаба армии его известили: по сведениям армейской контрразведки, австрийцы готовят покушение на великого князя. По тем же сведениям, австрийским жандармам-добровольцам поручено убийство Михаила. Они должны с фальшивыми паспортами, переодетые в штатское, просочиться в Тлусте-Място.
   Юзефович уже приказал всех мало-мальски подозрительных мужчин арестовать и выслать из расположения дивизии. Но этого мало, надо сделать ряд обысков, облав и принять особые меры к охране великого князя.
   Он колебался, с чего начать - вопрос неприятный и щекотливый. И, как это всегда бывает у решительных людей, начал с первой пришедшей в голову мысли.
   - Ваше высочество, вы гуляете вечерами по местечку. Я очень просил бы сократить, даже совершенно отменить эти прогулки.
   - Это почему? - удивился Михаил.
   - По моим сведениям, это далеко не безопасно. Могут, и не только могут, а и... ну, словом, я очень рекомендовал бы вашему высочеству беречься! Это мы честно воюем, не прибегая к террористическим актам, а у неприятеля все средства хороши.
   - Что же, убьют меня, на мое место назначат другого...
   - Но в данном, случае идет речь не о начальнике туземной дивизии, а о высочайшей особе, брате государя, - пояснил Юзефович, - надеюсь, ваше высочество обещает?
   - Я ничего не обещаю! - возразил великий князь с твердостью, удивившей Юзефовича.
   Как слабохарактерный человек, Михаил уступал ему во многом, но до тех пор, пока эти уступки не задевали повышенного чувства самолюбия и воинско-рыцарской чести, отвлеченной, не желающей считаться с действительностью. Михаил почел бы для себя за самое унизительное и постыдное прятаться от "каких-то убийц". И, кроме того, еще глубоко религиозный, он был уверен, что без воли Божьей с ним ничего не случится особенный христианский фатализм, сходный с мусульманским. Юзефович увидел, что здесь ему не поставить на своем, не переспорить, не переубедить. Он только прибавил, сдерживаясь и боясь сказать лишнее:
   - Должен поставить в известность ваше высочество, что и днем, и ночью весь город и особенно местность, прилегающая к штабу и квартире вашего высочества, будут охраняться пешими и конными патрулями из туземцев.
   - Лично был бы против, но это уже ваше право, Яков Давидович, и в этом я вам не помеха.
  

Лара заинтересована. Лара едет

  
   - Нет, Юрочка, милый, вы какой-то не настоящий!
   - Почему же я не настоящий, Лариса Павловна? - обиделся Юрочка.
   - Да потому! Сколько времени я вас не видела? Около двух лет? Больше! Вы тогда после своего лицея высиживали в какой-то канцелярии, и у вас был глубоко штатский вид. Вы сутулились... Правда же, Юрочка! И у вас торчали вихры. А теперь эта кавказская форма... к вам подступиться страшно! Нет, все это ужасно, ужасно воинственно. Сил нет! Кинжал револьвер, сабля!..
   - Шашка, - поправил Юрочка.
   - Пусть будет шашка! Я ведь женщина этих ваших тонкостей не знаю. Наконец, эти непокорные вихры, где они? Их нет и в ломкие Вы стали брить голову, как татарин. Какой ж вы настоящий?
   - А может быть, тогда я и был не настоящий ? - не сдавал своих позиций Юрочка. - Мой дед, генерал Федосеев - один из героев кавказских войн.
   - А, вы хотите сказать, что в вас проснулся атавизм?
   - А почему бы и нет? Право, обидно...
   - Ну, ну, не обижайтесь, Юрочка! Нет, не шутя, я верю вам, да, да! В этой красивой форме, с бритой головой, вооруженный до зубов вы и есть настоящий Юрочка Федосеев.
   Мы в Петербурге, у Ларисы Павловны Алаевой. В свете сокращенно звали ее Ларой. Это шло ее нерусскому типу - типу высокой гибкой брюнетки со своенравным, но притягивающим лицом - чуть-чуть косая линия губ чуть выдающиеся скулы, две продолговатые миндалины темно-кофейных глаз. Алаева это по мужу, ныне покойному. Девичья же ее фамилия была Фручера. В итальянскую кровь давно обрусевших триентинцев Фручера из поколения в поколение вливалась еще и греческая, и армянская, и русская, и еще какая-то восточная. И путем такого подбора создалась экзотически-азиатская Лара, затмевавшая писаных классических красавиц. Ей очень к лицу было бы множество браслетов с цепочками и разными висюльками. Она знала это, но не носила, считая бьющим на дешевый эффект мовэ жанром. В обществе у Лары была репутация легкомысленной женщины, грешившей и при муже, и после мужа, но настолько искусно и с таким чувством меры, чтобы оставаться в этом обществе, быть всюду принятой и принимать у себя.
   Она курила, забрасывала ногу на ногу и, не злоупотребляя, баловалась кокаином. Но все это было в ее стиле - и папиросы, и нога на ногу, и кокаин. Куренье не лишало ее женственности, ножки у нее были прелестные, а кокаин с "военной" распущенностью и поисками сильных ощущений приобретал все больше и больше права гражданства в петербургских салонах, в тылу и на фронте.
   Лара не узнала Юрочку. Два года назад Юрочка не подавал никаких надежд. Вернее, подавал надежды кончить дни свои бесцветным и тусклым чиновником, нажившим вместе с геморроем еще и чин тайного советника.
   И, дымя папироской, наблюдая, как Юрочка откидывает широкие, длинные рукава черкески, отчетливый в движениях и с обветренным лицом - оно темнее светловолосой бритой головы - Лара спросила:
   - Но как же, Юрочка? Вас не позвали? Вы сами? Добровольцем?
   - Добровольцем, - согласился Юрочка.
   - Отчего это? Повоевать захотелось?
   - Да, повоевать. И еще... - он как-то замялся, - еще любовь к родине.
   - Любовь к родине? - сощурила восточные миндалины свои Лара. - Нас этому в институте не учили...
   - И это очень плохо! - подхватил Юрочка. - И нас в лицее тоже не учили. Над патриотизмом смеялись не только левые, но и правые. И вот понадобилась война, и какая война, чтобы всколыхнуть это чувство! У одних спавшее, а у других... - и, не кончив, махнул рукой: вместе с широким книзу рукавом она походила на крыло птицы.
   Лару нельзя было назвать недалекой женщиной, Но она не жаловала отвлеченных бесед.
   - Какой на вас чин, Юрочка?
   - Я, я, видите ли, прапорщик, - сконфузился он за свою одинокую звездочку на погонах, - но через два-три месяца, если, конечно, ничего особенного не случится, я буду произведен в корнеты.
   - Корнет звучит гордо, - улыбнулась Лара. - Но, кстати, в какой части вы служите? Что-то вроде казаков?
   - Лариса Павловна, да вы

Другие авторы
  • Собинов Леонид Витальевич
  • Никитин Андрей Афанасьевич
  • Ефремов Петр Александрович
  • Кузминская Татьяна Андреевна
  • Брик Осип Максимович
  • Майков Леонид Николаевич
  • Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович
  • Гидони Александр Иосифович
  • Симонов Павел Евгеньевич
  • Бекетова Мария Андреевна
  • Другие произведения
  • Добролюбов Александр Михайлович - С. К. Маковский. Александр Добролюбов
  • Вонлярлярский Василий Александрович - Байя
  • Подкольский Вячеслав Викторович - За помощью
  • Булгаков Валентин Федорович - М. П. Новиков
  • Д-Эрвильи Эрнст - Бог Бэс
  • Модзалевский Борис Львович - Модзалевский Б. Л.: биографическая справка
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Между прочим
  • Джеймс Уилл - Дымка (Конь ковбоя)
  • Говоруха-Отрок Юрий Николаевич - Ю. Н. Говоруха-Отрок: биобиблиографическая справка
  • Розанов Василий Васильевич - К кончине премьер-министра
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (09.11.2012)
    Просмотров: 385 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа