Главная » Книги

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Студенты, Страница 2

Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Студенты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

на крови прилила к ее лицу.
   Они оба молчали и стояли друг против друга. Карташев испытывал какое-то совершенно особенное опьянение.
   - Как хотите, сестра, но с таким лицом не поверяют и не принимают поверяемых тайн, - лукаво произнес брат Аглаиды Васильевны.
   Мать сама давно заметила что-то особенное и теперь громко и строго позвала сына:
   - Тёма, мне надо с тобой поговорить.
   Карташев в последний раз посмотрел на Корневу. Все вихрем закружилось перед ним, и, не помня себя, он прошептал:
   - Да, я люблю вас и теперь!
   Взволнованный подошел он к матери.
   Карташева встала и недовольно сказала сыну:
   - Ты мог бы и раньше переговорить с посторонними (на этом слове она сделала особое ударение), а последние минуты можно, кажется, и с матерью побыть... Пойдем со мной.
   Сын пошел рядом с нею. Они ходили по платформе, ему что-то говорила мать, но он ничего не слышал, ничего не видел, или, лучше сказать - видел, слышал и чувствовал только одну Корневу, ее голубенькое в мелких клетках платье, ее жгучие глаза. По временам от избытка чувства он поднимал голову, смотрел в ясное небо, вдыхал в себя нежный аромат начинающегося вечера, влюбленными глазами следил за проходившей по временам Корневой, и все это было так ярко, так сильно, так свежо, так не похоже на то настроение, которого желала и требовала мать от уезжавшего в первый раз от нее сына.
   - Ты на прощанье стал совершенно невозможным человеком. Ты ничего не слушаешь, что я тебе говорю. Скажи, пожалуйста, что она с тобой сделала?!
   - Ничего не сделала, - угрюмо ответил Карташев.
   - Ты пьян?!
   - Ну, вот и пьян, - растерянно сказал Карташев.
   Аглаида Васильевна, как ужаленная, отошла от сына. Она была потрясена. Она всю себя отдала детям, она делила с ними их радости и горе, она только и жила ими, волнуясь, страдая, переживая с ними все до последней мелочи. Сколько горя, сколько муки перенесла она, работая над сыном. И что ж? Когда она считала, что работа ее почти окончена, что вложенное прочно и надежно, что же видит она? Что первая подвернувшаяся пустая девчонка и кутилы товарищи сразу делают с ее сыном так же, как и она, все, что хотят. Уверенная в себе, она точно потеряла вдруг почву. Слезы подступили к ее глазам.
   "Я, кажется, делаю крупную ошибку, - я рано, слишком рано отпускаю его на волю", - подумала она.
   А Карташев, отойдя от матери, со страхом думал о том, чтобы скорее был звонок - поскорее уехать. Он боялся, что мать вдруг возьмет и оставит его. Он вдруг как-то сразу почувствовал весь гнет опеки матери, и ему казалось, что больше переносить этой опеки он не мог бы. Даже Корнева, если б он остался, не утешила бы его. Напротив, ради нее он хотел бы еще скорее уехать. Это признание, которое так неожиданно вырвалось, которое так сладко обожгло его, начинало уже вызывать в нем и к ней и к себе какое-то неприятное чувство сознания, что они оба точно украли что-то такое, что уж ни ей, ни ему не принадлежит. Карташев вслед за другими угрюмо подошел к кассе и лихорадочно ждал своей очереди. Но вот и билет в руках. Сдан и багаж. Уж везут его сундук на тележке.
   Сомнения больше нет: он едет!
   Через несколько минут все это уж будет назади. Перед ним жизнь, свет, бесконечный простор!
   Он тревожно искал глазами мать.
   Взгляд его упал на ее одинокую затертую фигурку. Она стояла, облокотившись о решетку, ничего перед собою не видя; слезы одна за другой капали по ее щекам. А у нее что впереди?!
   Карташев стремительно бросился к ней.
   - Мама! Милая мама... дорогая моя мама...
   Слезы душат его, он целует ее голову, лицо, руки, а мать отворачивается и наконец вся любящая - рыдает на груди своего сына. Все стараются не замечать этой бурной сцены между сыном и матерью, всегда такой сдержанной. Аглаида Васильевна уже вытирает слезы; Карташев старается незаметно вытереть свои. Слабый, как стон, уже несется удар первого звонка, и уже раздается голос кондуктора:
   - Кто едет, пожалуйте в вагоны.
   Толпа валит в вагоны.
   - Сюда, сюда! - кричит Долба.
   Нагруженная, за ним бежит подвыпившая компания, бурно врывается в вагон, и из открытых окон вагона уже несется звонкое и веселое "ура!".
   Жандарм спешит к вагону и, столкнувшись в дверях с Шацким, набрасывается на него:
   - Господин, кричать нельзя!
   - Мой друг, - отвечает ему снисходительно Шацкий, - ты не ошибешься, если будешь говорить мне: ваша светлость!
   Фигура и слова Шацкого производят на жандарма такое ошеломляющее впечатление, что тот молча, заглянув в вагон, уходит. Встревоженные лица родных успокаиваются, и чрез несколько мгновений отъезжающие опять возле своих родных и над ними острят.
   - Вот отлично бы было, - говорит Наташа, - если бы жандарм арестовал вас всех вдруг.
   - Что ж, остались бы, - говорит Корнев, - что до меня, я бы был рад.
   Он вызывающе смотрит на Наташу, и оба краснеют.
   - Смотрите, смотрите, - кричит Маня Корнева, - Вася краснеет! первый раз в жизни вижу... ха-ха!
   Все смеются.
   - Деточки мои милые, какие ж вы все молоденькие, да худые, да как же мне вас всех жалко! - И старушка Корнева, рыдая, трясет головой, уткнувшись в платок.
   - Маменька, оставьте, - тихо успокаивает дочь, - смотрят все.
   - Ну и пусть смотрят, - горячо не выдерживает Корнев, - не ругается ж она!
   - Голубчик ты мой ласковый, - бросается ему на шею мать.
   - Ну, мама, ну... бог с вами: какой я ласковый, - грубиянил я вам немало.
   Второй звонок замирает тоскливо.
   Начинается быстрое, лихорадочное прощанье. Аглаида Васильевна крестит, целует сына, смотрит на него, опять крестит, захватывает воздух, крестит себя, опять сына, опять целует и опять смотрит и смотрит в самую глубину его глаз.
   - Мама, мама... милая... дорогая, - как маленькую, ласкает и целует ее сын и тоже заглядывает ей в глаза, а она серьезна, в лице тревога и в то же время крепкая сила в глазах, но точно не видит она уж в это мгновение никого пред собой и так хочет увидеть. Она судорожно, нерешительно и бесконечно нежно еще и еще раз гладит рукой по щеке сына и растерянно все смотрит ему в глаза.
   У Карташева мелькает в лице какой-то испуг. Аглаида Васильевна точно приходит в себя и уже своим обычным голосом ласково и твердо говорит сыну:
   - Довольно... я довольна: ты любишь... Бог не оставит тебя... Иди, иди, садись...
   Вот они все уж в окнах вагона и опять точно забыли, что чрез минуту-другую тронется поезд.
   В толпе провожающих быстро мелькает цилиндр Дарсье.
   - Дарсье, Дарсье!
   Все, возбужденные, высовываются из окон.
   - Едешь?!
   - Еду, но без разрешения: сорок рублей всего в кармане!
   - Уррра... а-а-а!!! - залпом вылетает из всех окон вагона.
   Жандарм опять спешит с другого конца.
   - А багаж?
   - Ничего!
   - У-ррр-а-а-а!
   - О-ой! - завывает от восторга Корнев.
   Дарсье влетает в вагон, и на мгновенье все лица исчезают в окнах.
   Слышны оттуда полупьяные веселые крики и возгласы:
   - Кар! Кар!
   - Француз!
   - Ворона!
   - А это видел? - вытаскивает Ларио бутылку водки и колбасу.
   - Урра-а-а!
   - Господа!! - кричит жандарм.
   Все опять бросаются к окнам.
   - Виноват!! Никогда больше не буду!! - кричит ему из окна Корнев и корчит такую идиотскую рожу, что все, и отъезжающие и остающиеся, хохочут.
   Третий звонок, и все сразу стихают. И отъезжающие и остающиеся впиваются друг в друга глазами, точно желая сильнее запечатлеть милые, близкие сердцу образы. Тихо трогаются вагоны и один за другим все быстрее катятся и проходят пред глазами провожатых.
   - Лови, - бросает Ларио огрызок колбасы в лицо жандарма, мимо которого проносится теперь их вагон, и, как бы помогая жандарму в его недоумении, что ему делать, кричит из окна, разводя руками: - Э, э, э...
   А там, на платформе, стоят и всё смотрят вслед исчезающему поезду. Уж только площадка последнего вагона виднеется. И ее уже нет, и весь поезд скрылся за закруглением в садах, окружающих город. Только белое облако пара не успело еще расплыться в неподвижном, горящем всеми переливами огней, тихом закате.
   А две матери все еще стоят и сквозь туман слез все еще смотрят в опустелую даль, вслед исчезнувшим, как сладкий сон, милым сердцу детям.
  
  

V

   Первое впечатление от большого Петербурга было сильное и приятное. Громадные дома, перспектива Невского, его беззвучная мостовая, этот "ванька", на котором точно скользишь и съезжаешь куда-то по гладкой мостовой, тысячи зеркальных окон, экипажи, толпа... Затерянный Карташев ехал на своем извозчике, и какое-то сильное чувство охватывало его. Сырой запах сосны и смолы, смешанный с бодрящим морозным ароматом осени; небо в влажных разорванных тучах и в них солнце, полосами освещающее и улицы, и громадные дома; свет и тени этого солнца и эта движущаяся толпа... Карташев радостно всматривался и думал: вот где жизнь бьет ключом, кипит! И ему хотелось поскорей броситься в водоворот этой жизни. Радовала и мысль, что он теперь совершенно самостоятельный человек: когда хочет обедает, когда хочет и куда хочет идет, - сам себе полный хозяин.
   Однако постепенно, рядом с этим чувством радости, стало закрадываться и другое. Карташева начинало тревожить сознание своей отчужденности от всей этой жизни, сознание своего одиночества. Люди идут, едут, спешат куда-то, - одному ему некуда спешить, нечего делать.
   Приемные экзамены кончились, но лекции еще не начинались. В чистенькой комнате в четвертом этаже на Гороховой тоже делать было нечего. Читать не хотелось: в этом водовороте жизни тянуло не к книге. Этот шум улицы врывался в комнату, и, несмотря на четвертый этаж, лежащему на своей кровати Карташеву казалось, что он лежит не у себя в комнате, а прямо на улице: и кругом, и мимо него, и над ним, и по нем едут, громыхают, дребезжат и при этом не обращают на него никакого внимания. И точно, чтоб убедиться в этом, он опять бежал на улицу, а улица гнала его снова домой и опять-таки только для того, чтобы, стремительно взбежав на лестницу, войти, раздеться, оглянуться и сесть или лечь, почувствовав еще сильнее свою пустоту и одиночество.
   Компания как-то сразу разбрелась и затерялась в большом городе.
   Корнев поселился на Выборгской.
   Ларио исчез совершенно с горизонта. Шацкий выдержал экзамен в институт путей сообщения, но о дальнейшей его судьбе Карташев тоже ничего не знал.
   - Способный, шельма, - с завистью отдавал ему должное Корнев.
   Дарсье поселился в доме своих дальних родственников, поступив в технологический институт главным образом потому, что здесь не требовалось никаких поверочных испытаний.
   Как-то не было даже и охоты видаться друг с другом. Каждый понимал, что он отрезанный от других рукав реки, и каждый жадно искал своего выхода.
   Одиночество все сильнее охватывало Карташева. Он бегал от него, а оно его преследовало. Побывал он в театрах, в Эрмитаже, в Академии художеств, но везде была все та же чужая ему, раздражавшая своей непонятной жизнью, незнакомая толпа. В жизни этой толпы были, конечно, и большой интерес, и большое содержание - она кипела, но чем сильнее кипела, тем больше мучился Карташев, единственный между всеми обреченный томиться пустотой и жаждой жизни. Иногда, вечером, выгнанный скукой из своей комнатки, он шел по пустынным улицам, и тогда в стихающем шуме точно легче становилось на душе. Он вспоминал мирную, налаженную жизнь своего городка, семью, былой кружок товарищей, гимназию и интересы, связывавшие их всех в одно. Он с тоской заглядывал в освещенные окна тех домов, которые своими размерами напоминали ему далекую родину. Там, за этими окнами маленьких домиков, жили люди, у них были свои интересы. И он их имел когда-то. Вот сидит в кресле какой-то молодой господин, девушка прошла по комнате, - какая-то счастливая семейная обстановка. Счастливые, они живут и не знают, что есть на свете ужасный зверь - скука, - который бегает по улицам и жадно караулит свои жертвы. Иногда Карташеву вдруг даже страшно делалось от сознанья своего одиночества. В этом большом городе было тяжелее, чем в пустыне. Там хоть знаешь, что никого нет, а здесь везде, везде люди, и в то же время никого, в ком был бы какой-нибудь интерес к нему. Заболей он, упади и умри - никто даже не оглянется. И Карташеву хотелось вдруг уложить свои вещи и бежать без оглядки от этого чужого, страшного в своем отчуждении города.
   Но еще сильнее угнетали Карташева ужасные расходы и мысль, как же жить и как это все впереди будет? В этом большом городе деньги плыли так же быстро и неудержимо, как та вода большой реки, которую переплывал он в ялике, наведываясь в свой университет.
   Сто пятьдесят рублей, данные ему на три месяца, таяли, как снег весной: прошла всего неделя, а в кармане осталось только девяносто... Он старался считать каждую копейку, но как ни считал, а к вечеру двух, трех, пяти рублей уже не было. Куда уходили они? Он ломал голову, вспоминал, и постепенно все расходы всплывали в памяти: конка, иногда извозчик, лодка, папиросы, завтрак, обед (никогда у него не было такого чудовищного аппетита!), газета, что-нибудь сладенькое... только на сегодня, конечно; хлеб к чаю утреннему и вечернему, непредвиденный расход по хозяйству, лампа, щетка; белье, чай, сахар и масса мелочей, которых ни в какую смету не введешь, но которые съедают много, очень много денег. Эти мысли о расходах, о необходимости быть экономным и это полное неведение, как же быть экономнее, окончательно отравляли все существование Карташева. Каждый день составлялась новая смета, и в конце концов Карташев в отчаянии говорил себе: "Нет, лучше все деньги истратить не учитывая, чем так мучиться. Ну, когда останется три рубля, накуплю хлеба и буду жить целый месяц. А потом? - поднимался со дна души мятежный вопрос. - Потом, - растерянно думал Карташев, - потом... Я умру, или что-нибудь случится, потому что нельзя же больше месяца вынести такой каторги..."
  
  

VI

   Часто, гуляя, Карташев любовался с набережной на выглядывавшее красное здание университета.
   Что-то чужое, что он обидно почувствовал в университете в дни приемных экзаменов, уже изгладилось и снова уступило место потребности любить и привязаться всей душой к тому, к чему фантазия и мысль так давно и так жадно стремились. Это его университет, и все в нем хорошо: и длинный двор, и палисадник, и полукруг подъезда, и даже этот узкий, в красный цвет окрашенный фасад.
   Скоро начнутся лекции, а с ними и настоящая студенческая жизнь, общение с профессорами, сходки, разговоры о лекциях-и прочитанном, выводы... о! это будет хорошо, как ванна, которая сразу отмоет его, освежит, разбудит... Тогда и денег некуда расходовать будет...
   Наступил наконец и давно ожидаемый день начала лекций. Торопливо, с раннего утра Карташев умывался, одевался, смотрелся в зеркало и наряжался в свое лучшее платье.
   Было прекрасное, почти морозное утро. Умытое ярко-синее небо охватило своими нежными объятиями город со всеми его домами, башнями, золотыми куполами. Лучи солнца заставляли весело, ярко сверкать эти купола в свежем утре.
   Несся глухой гул.
   Вот пустая еще Морская - мягкая мостовая и смолистый сырой аромат, этот возбуждающий, бодрящий аромат в осеннем воздухе.
   Вот и Нева. Плавно и беззвучно катит она свои воды, вся скованная гранитом, громадными домами, с целым лесом в туманной дали мачт и судов. Лошадь гулко стучит по Дворцовому мосту, в сердце радостно замирает при взгляде на знакомое красное здание.
   Лекции сразу начинаются знаменитым профессором. Серьезные, озабоченные фигурки одна за другой торопливо исчезали в громадных входных дверях. Здесь, в этой толпе, будущие министры и писатели.
   Карташев спешно, судорожно рассчитывался с извозчиком, и вихри мыслей проносились в его голове. Он точно видит вдруг всю головокружительную высоту человеческой жизни. Кто, кто взберется на вершину ее? Тот ли маленький, тихий, глаза которого, как две звездочки, ясно смотрят на него в это мгновение, или этот в золотом пенсне, подкативший на собственном рысаке? Да, жизнь в этом большом городе не такая простая вещь, какой казалась там, в знакомой обстановке милой родины.
   Карташев, раздевшись, быстро влетел по лестнице и, остановившись на площадке второго этажа, заглянул в открытую конференц-залу. Там было тихо, спокойно, и вся зала, со всеми своими стульями и хорами, точно спала еще.
   Зато с левой стороны из коридоров и аудиторий уже несся шум тысячной толпы.
   Карташев прошел по коридорам, заглянул в аудитории, разыскал свою, громадную, большую, с окнами на север, темную, с полукруглыми рядами амфитеатром расположенных скамеек, попробовал присесть на одной из них и опять вышел в коридор.
   Возбужденное и праздничное настроение Карташева опять сменилось знакомым уже чувством пустоты и неудовлетворенности. Лица толпы были неприветливы или равнодушны. Встречавшийся взгляд или безучастно осматривал его фигуру, или смотрел угрюмо и даже враждебно.
   В общем, это была все та же отчужденная толпа улицы, вызывавшая гнетущее ощущение. Так же на каком-нибудь гулянье, на Невском, равнодушно смотрели и проходили дальше. Здесь даже было что-то худшее: точно собрались конкуренты на одну и ту же должность, собрались и уже меряли своих противников, скрывая это под личиной равнодушия, пренебрежения, высокомерия и раздражения. Это уже не гимназическая толпа и не гимназические товарищи.
   В гробовой тишине прозвучали глухо первые слова профессора:
   "Милостивые государи!"
   Точно яркая молния осветила повеселевшего вдруг Карташева. Это он-то милостивый государь? Но кто же другой? Конечно, он, студент петербургского университета. Не гимназист, а студент; не мальчишка, а молодой человек, пришедший вместе с другими сюда узнать то, что поведает ему этот знаменитый старик. И только для этого и больше ни для чего пришел и он, и все другие сюда, и все остальное - такая мелочь... пошлая и глупая... Радостное чувство охватило Карташева, и он вдруг впервые ощутил какую-то тесную связь с этой толпой. Нет, все-таки это уже не толпа улицы, это его толпа. Эта аудитория тоже не улица - это источник света, знания. Он молодой, во цвете сил, и перед ним длинная жизнь, и все, все будет в ней зависеть от того, какой фундамент успеет заложить он в эти, в сущности, короткие дни своего учения. О, надо слушать обоими ушами, слушать и не терять ни одного дорогого слова!
   Но прежде всего надо было привыкнуть слушать. Сперва слова сливались в какой-то один неясный гул. Но мало-помалу звук стал яснее, и Карташев уже различал слова и отдельные предложения. На этом, впрочем, пока все и остановилось. Карташев слушал, различал слова, группировал их в предложения, вникал в смысл, а профессор в это время говорил уже что-то новое. Карташев бросал старое, хватался за это новое, напрягался изо всех сил, точно бежал запыхавшись. Казалось сперва, что все шло хорошо, но вдруг опять он спотыкался обо что-то, и в его голове все собранное сразу разлеталось.
   Чем дальше шла лекция, тем все напряженнее и глупее чувствовал себя Карташев. Точно он слушал не энциклопедию права, а какую-то высшую математику, ряд непонятных, бог весть откуда взявшихся формул.
   А между тем профессор читал только еще вступление к предмету, ко всем этим всевозможным философским системам от Фалеса до Тренделенбурга, собирался только приступить к пространному введению о методах диалектическом, органическом, историко-генетическом. Этот последний был его собственный метод, и Карташев смотрел с широко раскрытыми глазами и думал, в какую бездну надо погрузиться, чтобы не только понимать, а еще и изобрести этот какой-то страшный метод.
   Прочитав час, профессор ушел и через несколько минут опять возвратился. Карташев с новым напряжением принялся слушать, опять магически кольнуло его "милостивые государи", и опять он точно погрузился сразу в какой-то бездонный хаос. Утомленный, он еще меньше понимал теперь.
   "Но ведь я, - думал с отчаянием Карташев, - даже Бокля читал, читал Добролюбова, Чернышевского, Флеровского, Щапова, Антоновича, Писарева, Шелгунова, Зайцева, а вот этого не понимаю. Я считался одним из способных, математика всегда для меня была легким предметом. Профессор на поверочном экзамене по словесности, как только я заговорил о Шишкове, о школе Кочановского, пришел в восторг. А посмотрел бы он теперь на меня - каким дураком я сижу... А другие, - они понимают?"
   Карташев внимательно всматривался в лица слушателей. Одни были напряжены, другие без всякого выражения равнодушно смотрели в лицо профессору, третьи что-то чертили и двое-трое старательно записывали. Записывать в надежде сосредоточиться попробовал было и Карташев, но из этого ничего не вышло.
   Он уже знал, что ничего не поймет, и думал только о том, чтобы придать своему лицу такое же выражение, как у всех. Он чертил петушка, отрываясь, делал вдруг вдумчивое лицо и, смотря в потолок, кивал головой. И в то же время он то и дело смотрел потихоньку на часы.
   Никогда в гимназии так мучительно не ползло время. Боже мой, еще целых двадцать минут осталось. Разве уйти?! будто на минутку только вышел, а там и поминай как звали. Туда, на улицу, где шум, жизнь, где свежий воздух, а здесь... здесь точно воздуха не хватает. Еще десять минут: надо посидеть. Мимоходом, идя в аудиторию, он видел внизу буфет, стаканы с чаем, большие бутерброды с свежей ветчиной. Пока все сидят здесь, захватить там поудобнее место... Нет, надо дослушать.
   Карташев опять внимательно уставился в профессора. И вдруг произошло что-то странное. Профессор, относительно которого Карташев решил, что так никогда и не услышит от него ничего понятного, заговорил вдруг простым и самым обыкновенным языком:
   - Милостивые государи, я кончил сегодняшнюю лекцию... Каждый год для одних я начинаю их первую лекцию, для других - кончаю их последнюю... Для вас, милостивые государи, новых граждан вашей "alma mater"*, в свою очередь начинается новый период вашей жизни, лучший период, господа. Свет той идеальной правды, которою, если вы захотите, вы будете жить в этих стенах, вспомнится вам в жизни... Там, за этими стенами, вас ждет иная жизнь, ждет тяжелая и неравная борьба за этот свет. Силы для этой борьбы вы почерпнете только здесь, у своей alma mater, милостивые государи, в этом universitas literae literarum...** И, озаренные этим светом, не раз за мирными стенами этого здания повторите вы, милостивые государи, вместе со мной слова великого поэта:
   ______________
   * матери-кормилицы (лат.).
   ** средоточии наук (лат.).
  
   So gieb mir die Leiden wieder,
   Da ich noch selbst im Werden war!*
   ______________
   * Так возврати те дни мне снова, когда я сам в развитье был! (нем., перевод А.Фета.)
  
   Голос старого профессора гулко задрожал, и с ним, казалось, задрожал воздух и холодные стены большой аудитории, задрожали молодые сердца молодых его слушателей... Что-то вдруг точно посыпалось, гром дружных аплодисментов огласил аудиторию.
   Карташев обезумел: не помня себя, он аплодировал и кричал: "Браво, браво..."
   Давно прекратились аплодисменты, и теперь все смотрели на него. Карташев вдруг смущенно оборвался. В его воображении нарисовалась его комическая фигура в узком сюртуке, отчаянно кричавшая не идущее к делу театральное приветствие.
   Карташев с замершим полукриком бросился в коридор.
   Застегивая на ходу пальто, он уже шагал по панели так, точно кто-нибудь гнался за ним.
  
  

VII

   Приехавши в Петербург, Корнев оставил на вокзале вещи и отправился прямо на Выборгскую искать себе квартиру.
   - Ну, вот и отлично, - проговорил он в первой же квартире, в третьем этаже, услыхав объявленную цену - восемь рублей. - Вам оставить задаток? - обратился он к маленькой, чистенькой старушке, квартирной хозяйке, в черном платье и черном чепчике.
   - Да, конечно, если вам понравилась комната.
   Комната понравилась.
   Из маленькой, светлой, продолговатой передней, прямо против входных дверей, и была его комната. Окнами она выходила на восток, и так как перед домом был пустырь, то из окна открывался далекий вид на Неву и на город.
   Небольшая комната была светла, а желтенькие обои прибавляли, казалось, еще больше света. Незатейливая обстановка: кровать, комод, письменный стол и три стула - не блистала роскошью, но все было достаточно чисто, достаточно уютно и, главное, недорого.
   Корнев поехал назад на вокзал за вещами и часа через два уже сидел в своем новом жилище.
   Он обстоятельно расспросил хозяйку, где купить ему чаю, сахару, в какой кухмистерской обедать и где абонироваться на чтение книг.
   Узнав все, Корнев оделся и отправился исполнять свои дела по хозяйству.
   Кухмистерская, где подавались два блюда за двадцать копеек, пришлась ему по вкусу и едой и обществом, состоявшим почти исключительно из студентов-медиков и молодых девушек, которые собирались поступить или уже поступили на разные курсы. Тут же в кухмистерской он познакомился кое с кем из поступавших сверстников и узнал, что приемные экзамены начнутся через две недели.
   Вечером, после чая, Корнев, лежа на кровати, то читал какую-то статью, то, отложив книгу, грыз ногти и думал.
   В одиннадцать часов он кончил чтение, разделся, потушил свечку и заснул с тем особым удовлетворением, с каким засыпает человек в первый раз на новом и притом желанном месте.
   Утром на другой день он занялся приведением в порядок своих вещей: вынул из чемодана белье, платье, книги. Белье и платье спрятал в комод, аккуратно выстлав дно комода простынями, а книги уложил на письменном столе.
   Приведя все в порядок, он сел и написал письмо домой, извещавшее родных о благополучном его прибытии в Питер, о том, что он уже поселился на своей квартире, обедает в кухмистерской и что экзамены начнутся через две недели.
   Кончив письмо, Корнев посмотрел на часы. Был уже час - время, назначенное им для обеда, и он отправился в кухмистерскую. Там он быстро - это делалось как-то само собой - завязал еще новые знакомства, и так как разговор коснулся интересных тем, то после обеда он еще долго оставался в кухмистерской.
  
  

VIII

   Под вечер к Корневу приехал Карташев и привез с собой разных южных лакомств.
   - Дома? - раздался в передней знакомый голос Карташева.
   - Дома, дома, - ответил весело Корнев и отворил свою дверь.
   Карташев ввалился в комнату и, раздевшись наскоро, стал выкладывать на стол: халву, финики, виноград. Корневу вдруг сделалось так весело, как давно уже не было.
   - Ооой! - завыл он и повалился на кровать.
   - Ура! - подхватил Карташев и, бросив лакомства, улегся рядом с Корневым.
   Приятели давно не видались и чувствовали себя в эту минуту так же уютно и хорошо, как когда-то в доброе старое время. Вспомнилась вдруг деревня, Наташа, гимназия, и показалось все кругом беззаботным продолжением прежнего. Лежавший Карташев был для Корнева как бы реальным воплощением этого прошлого, - Карташев, все такой же избалованный и раскинутый, и спутанный и искренний, что-то размашистое и неустойчивое, а в общем все тот же Карташев, который меньше всего сам знал, куда и как ткнет его судьба или то что-то, что распоряжалось им всегда и везде.
   Корнев поднялся на локоть и благодушно смотрел на приятеля.
   - Первая лекция была, - произнес загадочно и с некоторым достоинством Карташев.
   - Ну? - спросил Корнев веселым подмывающим тоном, которому Карташев не мог противиться.
   Он, когда ехал к Корневу, решил умолчать о всех своих разочарованиях.
   - Ничего не понял! - выпалил Карташев неожиданный для себя ответ.
   Дальнейшие вопросы и ответы происходили в промежутках все более и более подмывавшего обоих смеха.
   - О чем он читал?
   - А черт его знает!
   - Оой?! Что ж ты будешь делать?
   - Куплю сло-о-ваарь!
   - Завтра пойдешь?
   - Нет!!
   Оба приятеля выли и стонали от нестерпимых колик.
   Когда наконец водворилось спокойствие, которого страстно жаждали сами несчастные жертвы смеха, Корнев, вытирая слезы, сказал:
   - Положительно не помню, когда я так смеялся.
   Вечер прошел в разговорах, в куренье, в лежании по очереди на кровати, наконец приятели улеглись рядом.
   - В этом доме дают чай? - спросил Карташев.
   - Как же, - ответил Корнев, отрываясь от своего обычного занятия - грызения ногтей - и стуча кулаком в стену.
   На стук вошла громадного роста краснощекая, в неимоверно больших и тяжелых ботинках, простая деревенская баба, нанятая хозяйкой для исполнения обязанностей горничной.
   Став как-то боком в дверях и слегка прикрывая лицо передником, Аннушка смотрела так, как будто не сомневалась, что оба вдруг вскочат и, бросившись к ней, начнут ее щекотать.
   - Ну? - спросила она, и живот ее вздрогнул.
   - Произведение природы, - заметил Корнев и, сосредоточенно постучав пальцем о стену, сказал: - Во!.. Подойдите сюда ближе, мое сокровище...
   Горничная нерешительно подвинулась.
   - Аннушка, я должен вам сказать, к величайшему моему прискорбию, что вы... Подойдите сюда ближе и не бойтесь: вас никто не тронет.
   Аннушка медленно подходила и весело в упор все смотрела на Корнева.
   - Что смеетесь?
   - Вы неисправимы, милая Аннушка, - сказал Корнев, - вот вам деньги: купите два фунта хлеба и фунт колбасы... самовар поставьте... поняли?
   Аннушка взяла деньги и, успокоенная, направилась к двери.
   В дверях она остановилась и, весело покосившись на молодых людей, взвизгнув: "Ишь жеребцы стоялые!" - скрылась при новом взрыве смеха.
   Аннушка и в продолжение остального вечера не переставала забавлять приятелей своими выходками. В одно из своих появлений, в ответ на новый смех, она подперлась рукой и со вздохом сказала:
   - Ну, что ж? я женщина молодая, известно... Что и не погуторить? Муж у меня плохой: хворый да недужный.
   И вдруг, перейдя опять в веселый, лукавый тон, она кончила:
   - Ишь жеребцы... пра-а...
   - Если хочешь, она в своей колоссальности и недурна собой, - сказал Карташев, когда она ушла.
   - Ну, - пренебрежительно махнул рукой Корнев.
   - Ее бы на арку Большой Морской.
   - Вот именно... Что ж, ты так-таки ни с кем и не познакомился в университете?
   - Решительно ни с кем, - ответил Карташев.
   - А я здесь уже кое с кем свел знакомство.
   - Ну?
   - Да кто их знает... всё, конечно, наш брат... топчутся они на том же, на чем и мы когда-то...
   - Неужели ничего нового?
   - Кажется, желание на стену лезть.
   - Но ведь это же бессмысленно.
   - То есть как тебе сказать...
   - Вася, да, ей-богу же, это мальчишество. Прямо смешно... Здесь особенно, в Петербурге, так ясно... Что ж это? Только шутов разыгрывать из себя...
   Корнев грыз молча ногти...
   - Да, конечно, - нехотя проговорил он. - А все-таки интересная компания, их стоит посмотреть... Оставайся ночевать... Пойдем завтра в нашу кухмистерскую.
   - С удовольствием.
   - Смутишь ты их разве своим костюмом...
   - Что ж такое костюм? Я и перчатки надену.
   - Только ты все-таки будь осторожен, а то ведь у них язычок тоже хорошо действует.
   - А мне что?
   - Сконфузят.
   - Ну...
   - Есть и барышни...
   - Конечно, - все дураки, кроме них?
   - Послушай, откуда у тебя вдруг эта нотка? не платки же они таскают из кармана... Нет, ты брось это раздражение...
   - Можно создать и более реальные интересы...
   - Какие?
   - Вот поживем, - ответил Карташев.
   Корнев пытливо посмотрел на него и раздумчиво пробормотал:
   - Дай бог...
   - Вася, согласись с одним: у них узко... а все, что узко, то не жизнь... Может быть, я и ошибаюсь, но я не хочу верить на слово - я хочу сам жить и убедиться.
   - Но что такое жизнь? Надо же ей ставить идеалы.
   - Но взятые из жизни.
   - А если эта жизнь мерзопакостна?
   - Неужели так-таки вся жизнь мерзопакостна? Я не верю... Я иду в жизнь... ставлю свои паруса, и что будет...
   - Без компаса?
   - Мой компас - моя честь. Я вчера у Гюго читал: он говорит, что двум вещам поклоняться можно - гению и доброте... Честь и доброта, - Васька, право, довольно и этого!
   - Посмотрим... Конечно... А интересно - лет через десять что выйдет из нас? Конечно, жизнь не линейка - взял да провел черту... Я вот думаю: что из тебя выйдет?
   Корнев подумал:
   - Глупое, в сущности, наше время... Развития в нас настоящего нет... В сущности, туман, большой туман у всех...
   На другой день Корнев повел Карташева в кухмистерскую.
   Прием ему был оказан такой холодный и пренебрежительный, что даже Корнев смутился.
   После двух-трех слов с Карташевым прямо не хотели говорить.
   Карташев смущенно уткнулся в газету.
   Злое чувство охватило Карташева. В это время в столовую вошло новое лицо, при взгляде на которое Карташев так и прирос к полу.
   Это был худенький студент, в грязном потертом вицмундире, на плечах и спине которого была масса перхоти, волосы на голове торчали черной копной, косые черные глаза смотрели болезненно и твердо. Черная бородка пушком окаймляла маленькое хорошенькое лицо, но, несмотря на бородку и мундир, это был все тот же маленький друг его - Карташева, друг, которого он когда-то...
   - Иванов! - вырвалось из груди Карташева и сейчас же заменилось сознанием и прошлого, и отчужденности своей здесь, в этой кухмистерской.
   Иванов внимательно, спокойно всмотрелся в Карташева, как во что-то, ради чего должен оторваться хоть на мгновенье от своего главного, что теперь поглощало все его помыслы...
   - А-а, Карташев...
   Это было сказано так, что Карташев почувствовал, что перед ним стоит чужой человек. Одна страстная мысль овладела им в это мгновенье: прочь, скорее прочь отсюда.
   - Кончил? - спросил его между тем Иванов.
   Кончил, конечно, гимназию...
   - Да, кончил, - сухо, испуганно ответил Карташев.
   - Куда же? В путей сообщения? - рассеянно спросил Иванов.
   Карташев сдвинул брови.
   - Хотел, но струсил, - вызывающе ответил он.
   - Что же так?
   К Иванову один за другим подходили, здоровались и незаметно увели его в другую комнату.
   Карташев торопливо одевался.
   Корнев молча, уже одевшись, наблюдал его и грыз ногти.
   - Ко мне пойдешь? - спросил Корнев.
   - Нет, домой, - ответил, не смотря на него, Карташев и, торопя взятого извозчика, с тяжелым чувством поехал прочь от негостеприимных мест Выборгской стороны.
  
  

IX

   На вступительном экзамене Корнев провалился на латыни. Тем не менее, судя по предыдущим годам, была надежда, что в академию его все-таки примут.
   Неудача подействовала на него самым подавляющим образом. Удачу, неудачу он не признавал.
   - Неудачник, - рассуждал он, - это чушь. Есть способности - выбьется человек из всякой мерзости, а нет - значит, чего-нибудь не хватает.
   Чего у него не хватало?
   Он попробовал развлечься Петербургом, но громадный и чужой Петербург давил и его, как Карташева, внося еще больший разлад в его душевный мир.
   Где действительно истина? В этой ли кипучей жизни или в том духовном стремлении к чему-то высшему, чем жил когда-то он и весь кружок его, чем живет большинство тех, которых он видит теперь вокруг себя на Выборгской? Но тогда - отчего в этих кружках почти нет студентов старших курсов? Это как бы подтверждало его мысль, что он уже успел пережить то, что переживается кружком кухмистерской. Но в то же время он чувствовал, что знает о них не все и от него как будто что-то скрывалось.
   Таинственная обстановка, ко

Другие авторы
  • Губер Борис Андреевич
  • Капуана Луиджи
  • Паевская Аделаида Николаевна
  • Фольбаум Николай Александрович
  • Хованский Григорий Александрович
  • Тургенев Николай Иванович
  • Оредеж Иван
  • Силлов Владимир Александрович
  • Литвинова Елизавета Федоровна
  • Ал.Горелов
  • Другие произведения
  • Скиталец - Стихотворения
  • Щеголев Павел Елисеевич - Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина
  • Гиппиус Зинаида Николаевна - Чудеса
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сказка за сказкой. Том Ii
  • Судовщиков Николай Романович - Опыт искусства
  • Туган-Барановская Лидия Карловна - Л. К. Туган-Барановская (Давыдова): биографическая справка
  • Вяземский Петр Андреевич - О "Кавказском пленнике", повести соч. А. Пушкина
  • Илличевский Алексей Дамианович - Эпиграмма на М. И. Невзорова
  • Потемкин Григорий Александрович - Г. А. Потемкин: биографическая справка
  • Ватсон Мария Валентиновна - Кеведо
  • Категория: Книги | Добавил: Armush (20.11.2012)
    Просмотров: 126 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа